Коллектив авторов 
Полдень, XXI век (октябрь 2011)

Альманах Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век» – 82

Альманах Бориса Стругацкого
Полдень, XXI век (октябрь 2011)

Колонка дежурного по номеру

Зря фантастика не верит в Провидение. В истории земной фауны находится факт, подтверждающий наличие воли и цели. Вспомним Четвертый день творения:
«И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую…»
Это закат палеозоя, миллионов 285 лет тому назад, т. н. пермь. Рептилии оккупировали Пангею – тогда единственный материк – и, терроризируя лягушек, превратились в господствующий класс.
Новые существа были очень разные, но сделаны – фактически все – кое‑как. Главное – ужасный внешний вид.
Однако вскоре выделился и круто приподнялся вооруженный отряд наиболее симпатичных – зверообразные, а в его составе – подотряд зверозубых: горгонопсы. Ударение на слоге предпоследнем, – а жаль! Потому что эти модели создавались явно с перспективой последующего превращения. Их утеплили (кое‑кого – чуть ли не натуральной шерстью), снабдили вторичным нёбом (а не как поначалу: либо глотай, либо дыши, а задумчивый обречен), даже потовыми железами, почти доходило уже и до молочных.
Через какие‑то пол ста миллионов лет многие горгонопсы сделались похожи на всамделишных зверей. Т. е. не совсем – а как они выглядят в первых детских книжках с картинками (см., скажем, иллюстрации А. Рэкема к повести К. Грэма «Ветер в ивах»). Как бы выдры, как бы кошки, без пяти минут собаки, медведи без подробностей.
Самки оставляли яйца где попало и убегали, не оглядываясь.
И вдруг – буквально мгновенно – звероящеров как будто стерли с планеты резинкой. Как серию неудачных набросков. Начался Пятый день.
«И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их».
Причем генофонд горгонопсов пошел в дело. Несколько мелких особей, типа куниц, открыв новый, революционный способ размножаться, уцелели – и стали предками реальных млекопитающих. В чьих очертаниях просматривается ориентация уже на советскую детскую книгу; а также на продукцию «Walt Disney Studios» и «Союзмультфильма».
Предполагаю, Большой взрыв был устроен для того, чтобы хоть в одном созвездии появился фильм «Ежик в тумане» (С. Козлов и Ю. Норштейн). А все остальное – фантастика, читайте на здоровье.
Самуил Лурье

1. Истории Образы Фантазии

Краткое содержание начала повести Геннадия Прашкевича «Кафа (Закат Земли)»

Наркому Николаю Ежову становится известно, что в Ленинграде, на Охте, возле дачного дома инженера Мстислава Сергеевича Лося, произошел направленный взрыв чудовищной силы‑землю выбило канавой размером в два метра глубиной и шириной. При этом сам дом совершенно не пострадал…
Такое взрывчатое вещество очень бы пригодилось Советскому Союзу в борьбе с врагами. Для изготовления боевых ракет.
Однако сам инженер исчез, а его вероятных помощников А. Гусева и Е. Полгара уже успели осудить за вредительство и отправили отбывать наказание на Колыму. Еще при Лосе жила немая девчонка по имени Кафа с кожей синюшного цвета, отданная после исчезновения Лося в детдом…
Ежов вызывает к себе лейтенанта Рахимова, который занимался расследованием происшествия, и командирует его тайно искать осужденных. Прибыв в Магадан, Рахимов начинает розыски, но нужный ему з/к Гусев, вроде бы имевший в прошлом сношения с Марсом, кажется, уже умер. А вот з/к Полгар, кажется, еще жив. И надо встретиться с ним…

Хипподи, выдвиженец жреца Таху, хитер и умен.
Государство аталов, ведущее войну с Союзом морских народов, практически потерпело поражение, но столица его Кафа пока держится. Ее не смог уничтожить даже удар подземной стихии. Правда, говорят, жрецы уже спасаются бегством, улетают с Полигона в металлических яйцах, поскольку флот врага готов высадить солдат на столичные набережные. Однако Хипподи придумал, как отогнать врагов, – тысячи горшков с дерьмом
были обрушены катапультами на головы захватчиков, заставив вражеские триремы отойти в море. И теперь Хипподи надеется стать хозяином двух рабов. Однако для этого он должен раздобыть через знакомого критянина порошок белой еллы, необходимый для получения силы, движущей летающие машины жрецов.
Хипподи знает, как обмануть критянина. А еще можно снова отогнать захватчиков, если использовать листочки с дерева печали, растущего в Пирамиде духов. Ведь печаль вполне можно направить в нужную сторону. В сторону чужих трирем.
Но не знает Хипподи, что критянин тоже намерен обмануть его…

Геннадий Прашкевич
Кафа (Закат Земли)
Повесть

2.

«В качестве кого работает – лесозаготовка.
Отношение к труду – плохое, симулянт.
Сколько проработано дней – инвалид.
Участие в культурно‑воспитательной работе – не допускается».
Тех, кто мог ходить, охрана оттеснила в дальний конец барака, кого‑то даже вытолкали за двери. Все деловито, без шума. Чувствовался хороший опыт в подавлении «волынок». 3/к Полгара усадили на совсем пустых нарах:
«Товарищ уполномоченный будет говорить с тобой».
3/к Полгар кивнул.
Всё до него доходило медленно.
Наверное, лучше бы понимал что‑нибудь про спасение остатков трудящегося населения на Марсе. Потому и взрывчатку, гад, прячет. Или знает, где ее прячут. Инструкция прямо указывает: на таких, как з/к Полгар, полагаться нельзя. Недоверие – лучший подход к работе с такими типами. Таких полезно всю ночь не допрашивать, нет, просто водить на допрос! Такой‑то, руки назад! Вывели из камеры и вверх, вверх по лестнице – в кабинет к следователю. Выводной уходит, но следователь, не только не задав ни единого вопроса, но даже не приказав з/к присесть на неудобную табуретку, поднимает телефонную трубку: заберите такого‑то! Его и берут и приводят снова в камеру. Только он лег на нары, гремит замок: такой‑то, на допрос! Руки назад! И вверх, вверх – в кабинет к следователю. А там снова: заберите такого‑то!
– На допросах били? – негромко спросил лейтенант.
Он знал, что з/к Полгар (статья 58‑2, совершение террористических актов) перед партией не разоружился. При любом удобном случае не молчал, объявлял свои прежние показания недостоверными, дескать, давал их неискренне, под давлением. И так это повторял, пока его не отправили по этапу.
– Сильно били?
– Сильно, – ответил з/к, помедлив.
– Вот так? – лейтенант ловким ударом достал противные мокрые губы.
– И так тоже… – с привычным опозданием прикрылся рукой з/к Полгар.
И попросил:
– Больше не надо.
– Часто собирались у инженера Лося? Большое общество было?
– Не очень… – начал з/к, но, подняв глаза на Рахимова, уточнил: – С ходом времени разрослось…
– Сколько человек собиралось?
– До пятидесяти бывало.
– Повстанчество?
– И повстанчество…
– Теракты?
– И теракты, – согласился з/к.
Какая‑то мелкая жилка на грязном лбу подрагивала.
Такой человек, как этот з/к, в органах просто немыслим. И по Инструкции, и по жизни. Врет, нервничает. В Инструкции прямо указывается на судороги лица. И сейчас з/к Полгар смотрел исподлобья. Но, боясь дальнейших побоев, стал говорить. Даже несколько расширил повстанческие районы: оказывается, и на Урале готовились.
Рахимов кивнул сержанту, застывшему у входа.
Тотчас принесли большую жестяную кружку с горячим чаем, поставили перед з/к Полгаром. Тот чай принял, но некоторое время держал кружку обеими руками в ладонях, осторожно держал, чуть в стороне от маленького рта, сжимал ее, грел ладони, потом, всё еще не веря, понес к запекшимся губам, ждал, что опомнившийся лейтенант припечатает кружку к его распухшему рылу.
– Инженер Лось. Помнишь такого?
– Помню. Мстислав Сергеевич.
Глаза з/к немного ожили. Он отхлебнул из кружки.
Руки заметно дрожали. Сладкий чай, с сахаром, – сладость чудесная, вселенская, немыслимая почти. Ради такого всех олигархов Марса свергнешь. А заодно – и Земли. Уже как бы сам потянулся к беседе, посмотрел на Рахимова:
– В Магадан на доследование возьмете?
– От твоих ответов зависит.
З/к Полгар осторожно поднес левую руку к носу, поправляя несуществующее пенсне. Мысль о доследовании в Ленинграде ему раньше в голову не приходила. И пенсне у него давно не было, осталась одна привычка. Да и зачем з/к пенсне? Сочинять книжку под названием «Чем прокормиться в исключительных условиях»?
Криво усмехнулся:
– Опять как во времена фараонов…
– Почему фараонов? – заинтересовался лейтенант.
З/к Полгар привычно прикрыл лицо рукой. Но удара не последовало, и он опять несколько оживился. Если неожиданный уполномоченный из Москвы знает и понимает такое интересное слово, как фараон, значит, его можно обучить и паре других интересных слов. Посмотрим, посмотрим. Чувствовалось, что распухший от водянки з/к уже нацелился на какую‑то мысль.
– Ну, фараоны… рабство…
– Корзины плести – не пирамиды строить.
– Уж лучше бы пирамиды! – вырвалось у з/к. – На рабстве величие страны не построишь.
Наверное, уже прикинул про себя: бить будут, все равно бить будут, иначе бы взяли в контору. В конторе, там пачкать не разрешается. Разбитый нос заставляют крепко зажимать пальцами, чтобы на стол и на пол не капало. Известная теза: общество, основанное на рабстве, прогрессивно не более, чем прогрессивный паралич. Типичный соцвред, что взять с такого? Понимает, что в коммунизм не пролезет. Кому он там нужен со своим нервным тиком? И лошадиные зубы будут торчать. А мы не рабы. «Рабы не мы». Там, в счастливом свободном будущем, – никаких родимых пятен, никакой шестилапистости, бородавок. «Мы не рабы». Это не игра, браток. Это коммунизм, свет мира!
– Кто у инженера Лося расписывал стены под потолком?
– По имени не знаю. Художник. Ему Лось детали подсказывал.
Чувствовалось, что з/к Полгар и фамилию бы художника назвал, как назвал фамилию инженера, но пока держался, приберегал на будущее, когда бить начнут.
– Гусев, может?
– Дану!
– Почему же?
– Ему стрелять подручнее!
Не отрывая взгляда от замлевшего от горячего чая з/к, лейтенант Рахимов на память процитировал вычитанное на листке мятой бумаге, извлеченной из корзины в кабинете инженера Лося: «…скатывались грязевые потоки, безмолвно застывали, торчала из чудовищного вывала ободранная пальма – вертикально, как шест. Пепел серым неплотным слоем выстилал улицы, стены поросли влажным мхом. Следы босых ног на плоских плитах смотрелись дико и странно: огромные, может, прошел мохнатый, но люди, как муравьи, суетились вокруг пожарищ…» Чьи следы? Что за город?
– Откуда ж мне знать такое?
– Но Протоколы с Гусевым подписывал ты.
– Память надо тренировать, – вдруг огрызнулся з/к. – В Протоколах такого не было.
Лейтенант Рахимов опустил глаза. «Уж лучше бы пирамиды!» А зачем тогда коммунизм? Мы не рабы! Не рабы мы! Сколько повторять. И память моя не ровня твоей. Зачем свободное будущее, если дальше пирамид не идем? Ведь потому оно и свободное, наше будущее, что даже неработающая мышь не имеет права заглянуть туда, не то что каэр не разоружившийся. Прав товарищ нарком Ежов: ни бога нет, ни правды, одно вранье, как в Священном Писании. На этом молодежь не воспитаешь. Вот создали «Общество для переброски боевого отряда на планету Марс в целях спасения остатков его трудящегося населения», ждут моральной поддержки, а у нас Инструкция!
Вдруг непрошено всплыло в памяти толстое лицо лавочника, однажды бившего его, еще малого парнишку, на черном рынке. Где‑то в двадцатом втором. Забил бы насмерть, конечно, искалечил, да случайно чекист отбил. У того чекиста Стахан и отлежался. Однажды проснулся утром, свет тихий, боль почти ушла, а хозяина нет. Обул хозяйские сапоги (великоваты, но поменять можно на толкучке) – наверное запасные, стояли в шкафу. Ничего другого в комнате не нашлось, даже хлеба, только постель да стол с книжками. «Рабы не мы». От голода и вновь наплывшей на сознание боли Стахан снова уснул. Так чекист его и застукал – со своими сапогами на его тощих ногах. Засмеялся: «Неужто впору?» Хлеб принес, лук. Сказал: «Будешь работать в моем отделе. Определенно! Учить тебя будем. – Опять засмеялся: – Хорошему будем учить, не бойся. Ты людей знаешь, быстро всему обучишься. Определенно! А сапоги забирай. Портянку накрутишь, да и нога вырастет». Так сказал, будто из своей пустой голой комнаты тяжелую дверь распахнул в чудесный теплый коммунизм. Оттуда кирзой и луком дохнуло вкусно. «Я тебе еще казенные штаны дам». И отмахнулся как от мухи: «Никакой ты нам не чужой. Определенно! Вздорных мыслей нет, а баловство воровское, ну так от этого отучим».
Лейтенант посмотрел на затаившегося з/к.
Кажется, пустой номер. Не допустят такого к взрывчатке.
Знал бы что, давно бы сотрудничал. По глазам видно. Говорит про времена фараонов, а сам преследует свои цели. Рабство осуждает, а дай ему раба, катался бы на нем по всей Колыме. Вспомнил Гусева с фотокарточки. Тот на вид крепче. «Не забуду я тебя, не забудь и ты меня». С Гусевым можно было бы сговориться. В оставшемся письме он что писал? Явственно высветилось в памяти: «Хочется приносить стране настоящую пользу, хочется не быть за бортом, вложить в свой труд всю преданность партии, правительству, родной стране. Я, Маша, убежден, что мне поверят, что меня простят, что я буду вычеркнут, наконец, из проклятого списка врагов народа!» Такого человека подтолкни, он всё правильно поймет.
Но партию и природу не перехитришь.
Похоронен «…в 1500 м от зоны лагеря в юго‑западном направ. на глубине 1,5 мт. в гробу и нижнем белье… Расстояние от зоны лагеря – 1,5 км. Метров от дороги – 300. Какое место – сопка. Куда погребен головой – на северо‑запад. Какие ближайшие предметы около могилы – редкие поросли стланика…» Надежно похоронили.
– Где в последний раз видел Гусева?
– Здесь, на ОЛП «Золотистый».
– Не ошибаешься?
– Как могу?
Полгар вдруг усмехнулся.
Или попытался усмехнуться.
– Слушаю я вас, гражданин уполномоченный… Вы всякое тут сказали… Вот даже про рабов пару раз упомянули… – Чуть отклонившись, с нечеловеческим ожиданием смотрел на лейтенанта. – Но с памятью‑то провалы…
– О чем это ты?
– О точности.
– Говори яснее.
– «Мы не рабы», это вы точно запомнили… А вот дальше там… В учебнике том… Почему вы там слово раздельно произносите?..
З/к Полгар вдруг заторопился.
Решил, наверное, сейчас начнут бить.
На штанах, в разъеме, расплывалось мокрое пятно.
Неграмотный – тот же слепой. Всюду его ждут неудачи и несчастья.
Но лейтенанта как обожгло. Он вспомнил, вспомнил, явственно страничку учебника увидел перед собой. Первый раз в жизни в памяти что‑то сбилось. З/к прав. «Рабы немы». Так там было написано, в этой Азбуке. «Рабы немы». Потому Полгар и заговорил о времени фараонов. Ткнул носом, гад. И про Гаранина не случайно помянул. Кто не слышал про игры полковника Гаранина? Выведут колонну из лагеря на поверку, очертят большой квадрат: выход за линию категорически запрещен – охрана применяет оружие без предупреждения, а потом по приказу того же полковника заранее припасенную полбуханку хлеба подбросят. И ведь все знают, все до одного знают, что по бросившемуся к буханке будут стрелять, а всё равно кто‑нибудь бросится. «Рабы немы». Никакого воспаления крупозного, Гусев даже за полбуханкой не бегал. «Рабы немы». Просто фамилия у него была на Г, а полковник, осуществляя надзор, всегда отчеркивал ногтем именно первую тридцатку. Отчеркнутых выводили к отвалу, приказывали раздеться. Зачитывали: за контрреволюционный саботаж… за лагерный бандитизм… за невыполнение норм… за антисоветскую агитацию… Нужное каждому выпадет…
Не глядя, ударил по ухмыляющимся губам. Такому лютому з/к, как Полгар, только в радость, что Красная армия пока не имеет невыносимо сильных взрывчатых веществ. Такому только в радость, что не в СССР, не в Пензе где‑нибудь, не в Рязани, а в совсем малоизвестном городке Вупперталь‑Элберфельде (Рурская долина) ариец Шрандер и Амброз (немец по паспорту) открыли всепроникающий газ зарин. И сразу передали свое открытие государству. Если прямо говорить, фашистам передали! Теперь тем зарином интернационалистов травят, а ведь можно было обратить против врагов народа. В бараке гниль, сырость, карболкой несет, кислой отрыжкой, но ведь все равно принесут баланду и медицинский порошок дадут. А зачем? Пятьдесят восьмая – не народ. Они даже не рабы. Они не хотят разоружаться перед партией. От упрямства в штаны мочатся, таких силой в коммунизм не затащишь…

Счастливый критянин

«…на сапоге бога Шамаша сидел жрец Таху.
Он всегда появлялся незаметно – из‑за мраморных колонн, со стороны черной горы, тяжело рассевшейся от подземных толчков. За обрушенными стенами Полигона необычные плоские машины окружали новое, уже подготовленное к полету металлическое яйцо. Влажный воздух струился, мрел, колебался, отдельные детали расплывались, казались нечеткими, земля подрагивала, машины ползали, как ленивые черепахи, вокруг решетчатых ферм. Если подойти ближе, можно было увидеть больше, но не подойдешь: вблизи стен, даже обрушившихся, все еще действовала другая сила. В первые годы, когда война с морскими народами шла еще на далеких территориях Ливии и Египта и рабов доставляли в Кафу почти каждый месяц, свободные аталы придумали особенную игру. Черные и смуглые рабы, обгоняя друг друга, должны были достичь каменной стены Полигона. Тому, кто этой стены достигнет, обещали свободу. Сделавшие ставку подолгу обсуждали шансы каждого раба. Всех интересовало, как победители распорядятся обретенной ими свободой. Накручивая тренировочную скакалку, рабы отмалчивались, сумеречно улыбались. Они ничего не знали о другой силе, но чувствовали опасность. Находились такие, впрочем, что после победы собирались осесть где‑нибудь на тенистом склоне черной, пусть и трясущейся, горы или перебраться подальше от города – к морю, где на береговых клиньях жирной земли можно выращивать овощи. Конечно, для тяжелых работ нужны рабы, но победителю они полагались. Находились и смутьяны, это само собой. Они и на родине, наверное, всегда говорили о несправедливости, грозный взгляд Шамаша их не останавливал. Они до смерти пугались Хранителя бездны, но все равно говорили о несправедливости. Если мы не добежим до стены, говорили они, нас убьет охрана, а если мы коснемся стены, нас убьет другая сила. Это несправедливо, утверждали они. Солнца для нас нет, женщин нет, вкусной еды нет – и добежать до свободы нет возможности.
“Я – вчера. Я знаю завтрашний день”.
Критянин застонал, и жрец подтвердил: “Ты ликуешь”.
Солнце падало между каменными колоннами, мерцало на зеркальной поверхности Бассейна, играло на выпуклостях кое‑где потрескавшихся карнизов, изукрашенных золотом, серебром, орихалком. С верхней площадки Большого храма широко, как ниоткуда, открывалась столица аталов. Разрушенная, дымная, плоская. В некоторых местах густой дым отрывался от огня и плавал в воздухе сам по себе.
– Но почему? – потрясенно спросил критянин.
Он, правда, не понимал, почему даже черные скалы обрушились.
Он никак не мог понять, что произошло на благословенном острове, еще недавно державшем в повиновении полмира. Почему Кафа, самый богатый город земли, в котором все здания были непохожи друг на друга и даже рабы носили белые одежды, обращен в серые однообразные руины? Победители этого не делали. Они не подходили пока так близко, да и самая сильная катапульта не разобьет такие массивные скалы. Победители не собирались разрушать Кафу. Они хотели войти в оживленный город, радоваться красивым фрескам, посещать общественные бани, торговаться на рынках с аталами, славящимися своим разумным подходом к самым разным явлениям жизни, любоваться красивыми женщинами, а Кафа лежала в ужасе и в дыму, в страшном оскале переломанных мраморных колонн, она влажно отдавала трупным запахом, мочой, сырой глиной. Только на гипподроме под арками полуразрушенного акведука толпились рабы. Их не гоняли на работы, больше того, четыре раза в день каждому рабу давали обильную пищу, заставляя не отходить в сторону от канализационных колодцев, да они и не успели бы отойти. Коренастые надсмотрщики с кожаными плетями, некоторые с копьями, хмуро и настойчиво уговаривали рабов питаться еще лучше. Груды лежалых мидий и пахучих морских ежей доставляли на гипподром рыбаки. Раб, питающийся такой особенной морской кухней, не может не то что добежать, он доползти не может до разваленных стен Полигона, – зато такая еда дает возможность аталам отпугивать флот победителей. Многочисленные рабы постоянно толпились у канализационных колодцев, некоторые варили кофе на камельках в медных сосудах, обсуждали положение, поглядывали на еле‑еле просматривающиеся в мареве страшные короткие мачты чужих трирем.
Критянин со страхом глянул на каменное галифе Шамаша.
Выше взглянуть боялся. Переводил взгляд на рейд. Там тянуло плоским, зеленовато‑желтым дымком. Курилось одномачтовое гребное судно, бросившее якорь между берегом и победителями. Это было его судно. С плоской палубы прыгали в воду люди. Глядя на это, критянин опять застонал, теперь печально, и заломил руки, но Хипподи его не слушал. И жрец Таху смотрел вдаль молча. Это по его указанию рано утром два ловких пловца, рабы‑патриоты, в тени солнечных бликов доплыли до гребного судна, стоявшего чуть в отдалении от трирем, и сумели подняться на него. А потом спустились на гребную палубу. Наверное, гребцы не стали кричать, – когда ты навечно прикован к вёслам, любое разнообразие волнует, любой человек, даже чужой, голый и со свертком на поясе, может показаться символом освобождения. А надзиратели спали. Прижимая пальцы к губам, рабы‑патриоты вынули из кожаных поясов непромокаемые свертки, разнесли их по всему трюму, разложили под ногами мускулистых хмурых рабов.
Один оказался ливийцем. “Мы умрем?” – спросил он.
Раб‑патриот негромко ответил: “Мы все умрем”.
“И надзиратели умрут?” – уточнил ливиец.
“И надзиратели умрут тоже”.
“И кормчие, и вожди?”
“И кормчие. И вожди. Все‑все умрут, кто не любит Шамаша”.
“Я не люблю Шамаша”, – печально признался ливиец.
“Тогда не спрашивай про остальных”.
Но ливиец не мог остановиться: “Умрут все‑все? Это правда?”
Раб‑патриот спросил: “А тебе как бы хотелось?”
“Именно так. Чтобы все‑все”.
“Так и будет”, – твердо пообещал раб‑патриот.
Потом он прыгнул в воду, отвлекая внимание от второго.
Раб‑патриот плыл так быстро, он взмахивал руками так мощно, что за ним, как за плавающим морским существом, оставалась светящаяся дорожка, и хищные рептилии никак не могли его укусить. И стрелы падали в стороне, сбитые в полете тугими солнечными лучами. Из весельных отверстий судна начали вырываться клубы цветного – желтого и зеленого – дыма, раздались хриплые вскрики, стоны. Надзиратели и воины падали за борт, отравленные горящей серой, некоторые не успевали доползти до бортов, а прикованные к скамьям гребцы погибли первыми…
Конечно, на гипподроме весь день ведутся всякие споры.
Надо ли дразнить победителей? – спорят рабы и свободные граждане столицы, скучиваясь вокруг кофейных сосудов.
Морские народы сильней, они уничтожили армию аталов, потопили их военные суда, побили и сожгли все гарнизоны за Геркулесовыми столбами, а теперь сюда пришли. Если открыть Главные ворота и с почестями впустить победителей, может, мир еще устроится? Хмурый Шамаш, Хранитель бездны, молча стоит над городом, он смотрит в море, его, конечно, не тронут, но что будет с аталами? Может, открыть Главные ворота?
Гляди на свой гибнущий корабль, критянин заплакал.
“Дай ему лизнуть пальцы”, – негромко приказал жрец.
Тогда Хипподи размотал бинт. Всхлипывая, критянин провел узким горячим языком по пальцам Хипподи и по нежной перепонке между ними. “Я хочу домой, – всхлипывая, бормотал он. – Дома я играю с быками. Это мои быки. Я выбираю таких, которые не любят бегать быстро”. Наверное, он хотел объяснить Хипподи и жрецу свое такое состояние. “Когда идет игра сразу со многими быками, – бормотал он сквозь всхлипывания, – нельзя злить сразу всех. Нужно просто выказывать быкам свое уважение. Они понимают. Они запорют рогами одного‑двух рабов, но в целом отнесутся к людям с уважением. И дело не в том, что один бык коричневый, а другой рябой…”
Критянин с тоской смотрел на дымящееся вдали судно. Гребное, с выдвинутым носом, с опущенным белым парусом – это было его собственное судно, а отравленные, прыгающие в воду люди – это были его собственные люди. Судно теперь будет долго‑долго дымить на рейде. Оно всю бухту затопит смертельным удушающим запахом горящей желто‑зеленой серы, щиплющим горло удушьем. Аталы – страшные враги. Морские народы недооценили аталов. У них есть другая сила, но они умело используют и самое простое: и то, что попадает им в руки, и то, что они извергают из желудков. Они используют огонь вулкана, трясение земли и круглые, выбрасываемые вулканом ядра. Они будут сидеть в своей разрушенной до основания Кафе, питаться влажными лежалыми мидиями, но горбатые металлические яйца, как взлетали, так и будут взлетать над стенами их Полигона, отсчитывая какое‑то совсем другое время, в которое никогда не попадут победители. Конечно, все лучшее у аталов уходит на Полигон – и лучшие люди, и лучшая еда, и самые чистые вода, металл, глина. На Полигоне трудятся люди свободные, там нет рабов. Летающее металлическое яйцо нельзя придумать, оставаясь рабом, его даже обслуживать нельзя, оставаясь рабом. Если раба по каким‑то талантам отправляют на Полигон, его делают свободным.

– Критянин привез порошок еллы? – спросил жрец.
– Я старался! Я сделал все возможное! Я привез белый порошок!
Жрец Таху внимательно посмотрел на критянина, потом перевел взгляд на Хипподи.
Это было плохо. Критянин на секунду опередил Хипподи с ответом, и теперь жрец мог говорить с критянином напрямую. Это было плохо, потому что вес и значение монеты Хипподи с этого момента уже не возрастали. Не упали, но и не возрастали уже. А хитрый критянин придвинулся ближе и упал на колени. Он сразу уловил, что с этой минуты его судьба уже не зависит от Хипподи.
От Бассейна несло нежной прохладой.
Круглые терракотовые диски лежали на дне.
Хипподи еще раз развязал бинт и дал критянину лизнуть пальцы.
Но на этот раз он схитрил и подсунул критянину безымянный палец, более густо смазанный соком одного из деревьев, произрастающих в Пирамиде духов. У Хипподи было хорошее состояние. Он не упал духом. Все делается так, как может делаться. Он был уверен, что перехитрит всех, вот какое хорошее было у него состояние. Конечно, хитрый критянин вызвал интерес жреца, но сейчас ты будешь плакать, критянин, как пораженный дротиком. А потом… А потом я получу порошок еллы – от критянина… И получу двух рабов – от жреца Таху… А если Шамаш отвернется, я открою Главные ворота – и получу почести еще и от победителей… Такое у меня хорошее состояние…
– Где белый порошок? – спросил жрец.
Критянин с отчаянием взглянул в сторону дымящегося судна.
– Он приплыл только вчера, – счел возможным вмешаться в разговор Хипподи. – Морские народы перехватили судно критянина вблизи берегов. У него отобрали весь товар, людей, судно, но белый порошок еллы он спрятал. – Хипподи помедлил, потом добавил: – Правда, сейчас на судно критянина трудно подняться.
– Что скажешь? – спросил жрец, подняв взгляд на критянина.
– Хипподи прав. У меня отобрали судно. Но порошок еллы спрятан.
– Что в том толку? Ведь судно скоро затонет.
Хитрый критянин заволновался.
– Вы поторопились с серой… – Критянин никого не упрекал, он просто приводил факты. – Надо было поджечь одну из чужих трирем… – Критянин ничего не советовал, он просто говорил о возможном. – У вас есть и другие ловкие рабы… – Он не подсказывал, он просто размышлял вслух. – Ловкий пловец легко поднимется на горящее судно… Никто за ним не следит… Видите, там с бортов висят веревочные лестницы…
Жрец покачал головой, солнце пронзало светом его тонкие розовые уши.
Белый порошок еллы спрятан на судне, залитом расплавленной серой, это хорошо… Но это и плохо… Самый убежденный раб‑патриот не может дышать парами серы. Это все равно что добежать до стены Полигона и коснуться ее… А без белого порошка скоро остановится производство другой силы. Критянин не уберег ценную вещь, значит, Хипподи не досмотрел за выполнением нужного действия. Приказ нарушают многие, но на этот раз нарушен приказ самого Шамаша. Что из этого следует? А из этого следует только то, что в мире нет бессмертных. И нет послушных. Можно сказать и так: если рано или поздно умирают все, значит, все в свое время пытались ослушаться Шамаша. Правда, оттого, что жрец Таху приподнял левую руку Хипподи и лизнул его средний палец, в нем наблюдалось теперь хорошее состояние. У Хипподи нужные начинания, одобрительно думал он. Морские народы обещают повесить Хипподи первым, значит, он сделал много полезного для аталов. Признание врага – самое высокое признание. Правда, граждане Кафы на набережной, и на гипподроме, и в душных палатках, и вокруг кофейных сосудов перешептываются, хватаясь руками за животы: человека, придумавшего такую еду, надо немедленно повесить. Нельзя, хватаются они за животы, кормить порченым рыбьим кормом свободных граждан Кафы. Когда морские народы не выдержат позора и уйдут, мы сами повесим того, кто придумал такие меры…
С храмовой площадки был виден весь город.
Совсем недавно он был поистине, он был невероятно красив.
По берегам удлиненной бухты тянулись круговые каменные стены, на мостах и на спусках к морю поднимались многие башни и ворота. Камень белого, черного и красного цвета рабы добывали в прибрежных каменоломнях, а потом, затопив выработанные котлованы, устраивали удобные стоянки для кораблей. Некоторые постройки в городе делались простыми, в других мастера искусно и необычным образом сочетали камни разного цвета, сообщая им естественную прелесть; также и стены вокруг наружного земляного кольца они по всей окружности покрывали медью, нанося металл на камни в расплавленном виде, а стену внутреннего вала покрыли литьем из олова, а стену Большого храма – орихалком, испускавшим чудесное огненное блистание… Было видно, как на далеком берегу маленькие люди тянули канат. Им было тяжело. Им помогал на тимпане музыкант, похожий на белого барана, так низко он опускал голову, и другой – на арфе, ревущей, как больной бык. Увидев это, критянин снова заплакал. Может, он вдруг решил, что человеческие слезы чего‑то стоят, но жрец и Хипподи так не думали. Они мирно смотрели в море, где, жирно отсвечивая под солнцем, крутились медленные, все всасывающие на пути морские водовороты.
– Я знаю, как взять с судна порошок еллы.
– Это будет хорошо, – медленно произнес жрец. – Мы хотим получить порошок еллы.
– А что получу я? – сквозь слезы спросил критянин.
Жрец Таху не удивился. Мир живет желаниями.
– А что бы ты хотел получить?
Критянин утер мокрые глаза ладонями.
Он быстро заговорил о том, что все в мире рождаются свободными.
Он быстро и правдиво заговорил: вот младенцам нужна грудь матери, им не нужны порошок еллы, или другая сила, им не надо плыть через большие бурные моря, чтобы неожиданно попасть под вонючие глиняные горшки аталов, они не торгуют с народами, расплодившимися за Геркулесовыми столбами. Но младенец растет и требует уже другую грудь – женщины, но не матери; со временем выросший таким образом младенец становится мужчиной и нуждается в послушном рабе и в хорошо заточенных стрелах. Много чего хочется подрастающему младенцу и если бы не участливое внимание Шамаша, он далеко бы зашел. Но Шамаш внимателен. Он участливо убивает тех, кто далеко заходит.
– Ты хочешь мешок золота?
Глаза критянина блеснули:
– Да, мешок. Большой мешок.
– Но мешок золота – это тяжело.
– Ты дашь мне рабов. В Кафе их все равно убьют.
– Это так, – согласно кивнул жрец. – Но ты тоже умрешь, критянин.
– Но не сейчас и не завтра! – всплеснул руками критянин. – Никто не живет вечно, кроме богов, и даже боги иногда рушатся. Я уплыву на Крит и буду жить в своем доме в Фесте. Там я буду пить кофе из красивых чашек. А золото и монету Хипподи, которую мне дадут, спрячу в подполе.
– Если я получу белый порошок еллы, – жрец длинным худым пальцем указал критянину на онемевшего от удивления Хипподи, – ты возьмешь этого человека. Он будет тебе рабом. Он понесет твой мешок с золотом. Он рожден свободным, а такие быстро привыкают к хозяину, потому что боятся еще раз все потерять.
И хлопнул в ладоши. И тотчас из‑за колонны вытолкнули странное существо.
Странное существо горбилось, и стонало, и в ужасе закрывало ладонями выжженные, обваренные глаза. Кожа на лице была страшно обожжена, язвы покрывали лоб, шею, голую голову.
– Он был на твоем судне, – сказал жрец. – Ты узнаешь его?
– Кто ты? – спросил критянин и заплакал, потому что в нем начинало действовать дерево печали.
– Я Гаспис…
– Ты Гаспис? – Критянин всплеснул руками. – Ты был красивый, как молодой бык!
– Но теперь меня обожгло расплавленной серой. Я упал за борт. Мне выжгло глаза, ты видишь. Я ухватился за пучок дерева и слепой доплыл до берега.
– Но зачем Шамаш помог такому ничтожному?
– А затем что аталам нужен белый порошок еллы, – наставительно ответил жрец, – а твой Гаспис ослеп. Он плыл наугад, и наши хищные рептилии даже не стали его трогать. Так захотел Шамаш. И Гаспис знает, где спрятан белый порошок еллы, критянин.
– Он привязан к мачте на высоте… – произнес Гаспис и упал.
– Не поднимайте его, – сказал жрец. – Этого уже не надо. Шамаш дал ему столько жизни, сколько нам требовалось. – И поднял на собеседников внимательный взгляд: – Ты помнишь, Хипподи? Я обещал тебе двух рабов. Черного и белого. И я выполню свое обещание, если критянин нас обманет. Но если белый порошок еллы передаст мне критянин, ты пойдешь за ним. Любой из вас может стать рабом.
Жрец Таху замолчал.
Земля мелко подрагивала под его ногами.
Как и все, жрец почти привык к подземным толчкам.
Остров давно трясло. Остров постоянно трясло. Третий месяц камни скатывались с черных склонов, давили по пути дома и посевы. Подземный огонь неумолимо рвался из южного кратера, красные отсветы падали на вечереющую воду, выдавливалась из трещин алая расплавленная каменная масса, озаряла ночь искрящимся сиянием, опаляла тьму, перемигивались вдали факелы на опозоренных триремах, а за разрушенной стеной Полигона все время что‑то вспыхивало. Кровавая звезда поднялась над горизонтом, и неясно было, как чувствуют себя победители на рейде поверженного острова.
– Идите, и не дайте сбежать друг другу, – негромко сказал жрец.
– Теперь вы прикованы друг к другу, как гребцы трирем прикованы к своим деревянным скамьям, – также негромко, но с особенным значением добавил он. – Придет рассвет, и один из вас станет хозяином другого, а другой станет рабом другого. У вас мало времени. Если к утру белый порошок еллы не окажется у меня, ты, критянин, станешь рабом Хипподи. А если к утру я получу белый порошок из твоих рук, критянин, Хипподи последует за тобой, как послушный раб.
Лишь бы не подвели гончары».

Синяя трава

1.

Синюю девчонку Кафу отыскали в январе – на дальней командировке.
Даже названия не было у командировки, обозначалась простым номером.
Автодорога – трасса – от Магадана уже в тридцать восьмом вытянулась почти на тысячу километров, но последние пять лейтенант Рахимов шел пешком. Все было занесено снегом. Два вооруженных стрелка вывели его на ободранное ветрами плечо сопки, указали на упрятанный внизу среди скал приземистый домик: «Дальше сам, лейтенант!»
В общем, добрался до указанного домика.
Отогревая руки над круглой железной печкой, хмуро поглядывал в сторону тощей, действительно синей, как промокашка, девчонки, сидевшей над полупустой чашкой. Кафа по имени. Дело ее дважды терялось, сперва во Владивостоке, потом в Магадане, но оба раза чудесным образом находилось. В общем, обычный путь: от детдома до этапа. «Я девчонку жалел, – вспомнил лейтенант слова понятого, сказанные когда‑то в домике на Охте. – Говорил сохатому (то есть инженеру Лосю): отпускай ее хоть на постирушки. Я и накормлю ее. И приласкаю. Так сохатый этот вместо спасибо спускал с цепи на меня Гусева. Он чуть не с шашкой в руке выскакивал на крылечко. А если разобраться, кто тут от народа, а кто в очках?» Теперь Гусев, который точно был Алексеем Ивановичем, ниоткуда не мог выскочить, лежал «в 1500 м от зоны лагеря в юго‑западном направ. на глубине 1,5 мт. в гробу и нижнем белье».
«Варю девчонке кашу с синей травой, – весело гремел у печки чайником Пугаев, вольнонаемный, скуластый, может, татарин. – У нас особенная трава растет. Даже зимой под снегом не вымерзает. – Поглядывал на девчонку, будто искал ее взгляда, но та внимания не обращала. – Нигде такая трава не растет, а у нас растет. Жизненной силы в ней так много, что летом комары в ней дохнут. Из Дальстроя ученый агроном специально приезжал, шутил: вот, дескать, в Кремле теперь будем выращивать такую синюю траву, чтобы и там комары не водились. Так его сразу за жопу взяли. Есть в Магадане такой лютый майор Кутепов, он ко всему прислушивается. («Тебе что, правда нельзя? – сразу вспомнил Рахимов. – На Колыме воздух плотный, холодный, без выпивки тут задохнешься. И народец у нас – тот еще!») Короче, ученый агроном сейчас тачку на Эльгене катает, а мы с Зазебаевым травку едим, девчонку подкармливаем. С синей травы не пучит, не отвлекает от строительства коммунизма. – Весело погремел чайником, жестяными кружками: – Хотя знаю таких, что запросто, как бычки, могут питаться одним турнепсом».
Девчонка Кафа оказалась немой, то есть совсем не говорила.
Зато татарин Пугаев болтал сколько хотел. «Ну, что делается в стране! – весело болтал. – В сухую пустыню плуги трехлемешные везут для вспашки. – Бесперерывно болтал. – Каналы роют. Адыгею сделали сплошь грамотной. Мичурин яблоки переделывает чуть не в груши. А мы тут небо коптим». Совсем ничего не боялся.
Лейтенант Рахимов, слушая, тряс рукавами полушубка.
На пол звонко падали оттаявшие кусочки льда. Теперь сам видел: девчонка была страсть какая тощенькая, будто ее поп защекотал. Такой спать да спать, ждать солнца, ручонки прозрачные, а ее на Колыму – за связь с врагами народа. Ну, какая, в общем, связь? Ну, прислуживала у инженера. Хотя, если по Инструкции, – правильно. Синюю кожу вполне можно отнести к уродствам, таким как «непропорциональность размеров головы по отношению к туловищу, необычайно большая голова, выступающий лоб, любые видимые диспропорции тела, которые могут показаться отврати…» Помнил, там дальше было незаконченное слово, знак переноса.
Отогревшись, сбросил полушубок, поддернул гимнастерку, взял девчонку за руку, мелкую, как у таракана.
«Звать как?»
Не ответила.
«Умеешь говорить?»
Не ответила, а татарин насторожился.
Весело забубнил, подбрасывая в печку дровишки:
«Я, товарищ уполномоченный, всяких живых баб и девок на свету видал. И в потемках видал, и в сумерках. И в телогрейках, и в шинелях, и в шубах, как угодно, и голых, само собой. У каждой на шее, в ушах или там на телогрейке прицеплено было что‑нибудь цветастое, неказистое, но всегда приятное глазу – бантик, сережка, вышитая кошечка, цветочек. А у этой ничего. У нее даже слов нет, только кожа синяя».
Девчонка поняла, что о ней говорят, ушла в сени, загромыхала ведром.
– Что‑то я не пойму никак. Как такая тощая этап выдержала?
– Другие бабы спасали, – разлил чай татарин.
Кружки жестяные, удобные – не разобьешь, только растоптать можно.
– Сами знаете, товарищ уполномоченный, какие у нас бабы, – стрельнул Пугаев веселым глазом. – Поначалу на этапе девчонку и в карты проигрывали, и обидеть норовили, а она как неразменный пятак. Уведут ее куда, смотришь, она опять сидит на своем месте. Однажды попала к одной лютой меньшевичке по кличке Павла. Та через девчонку с вохрой хотела договориться. Вроде все шло как надо, и старший вохровец заперся с девчонкой в пустом купе, а потом, видят, сам дверь открыл, синюю выпустил, а сам стоит и дрожит. Говорят, до сих пор ходит нараскоряку.
Словами этими как бы предупредил: вы, товарищ уполномоченный, с Кафой тоже поосторожнее. Вам не пойдет нараскоряку ходить.
Подумав, добавил:
– Девчонка у нас в теплицах следит за рассадой.
– Да какая рассада на командировке?
– А девчонка натрясла из одежды.
Видя, что лейтенант не понимает, пояснил:
– Видно, семена у нее с каких‑то пор завалялись в карманах. Она же из Ленинграда, в домике за городом росла. Мало ли, любила шляться по полям. Я сам те семена видел. Мелкие, круглые, как мак, только цвета на них никакого, сразу лист вымахивает синий. Мы с Зазебаевым землю возим, назём собираем на командировках, где лошади еще не сдохли. Начальство травкой тоже не брезгует.
Быстро спросил:
– Сами откуда?
– Из Ленинграда.
– Я так и подумал.
– Это почему же так подумал?
– Ну так. Походка у вас особенная.
– А как тот агроном называл синюю травку?
– Виноват, не интересовался. Это вы у Зазебаева спросите, он тулайковец.
Неутомимая память лейтенанта Рахимова, как всегда, вывернула пласт слов. После того, как упрекнул его з/к Полгар в забывчивости, следил за своей памятью. Прокручивал разное. «Рабы немы». Хороший урок! Был, был такой умный академик Тулайков – честили его во всех советских газетах. С царских времен бывалый агроном, в старые законы верил, запачкался в борьбе с травопольной системой красного профессора Вильямса.
– У нас тут все находят место, – весело гудел татарин. – И ученые в очках, и подслеповатые учителя, и народ простой, и такие, что когда‑то партийными делами ворочали. Возьмем хоть Зазебаева.
– А он что?
– Товарища Ленина похоронил.
Лейтенант вздрогнул. Но татарин не выдумывал.
У этого Зазебаева, рассказал, сердце всегда горело пламенем. Настоящее горячее революционное сердце. Под Варшавой дважды ранен, вернулся с войны в родную Зазебаевку – перед этим в городе немного учился. Всей душой болел за коммунизм, собирал людей по отдельному человеку, первый колхоз в своем краю основал, люди у него по струнке ходили, как в армии. Деревню зимой снегом заносило по крыши, мороз лютый, а он всех гонял в избу‑читальню. Там и книг‑то всего штук пять, «Политграмота», ну, все такое, а все равно – книги, скамьи, стол, покрытый для красоты газетами. «Мы не рабы!» Одна тысяча двадцать четвертый год, январь, морозы лютые, непреходящие. (Память лейтенанта услужливо подсказывала: «Рабы немы!») А у Зазебаева мысли. «Чего нас в читальню‑та по морозу?» «Надышите!» У Зазебаева лицо худое, как у сумасшедшего, а рядом – сотрудник ОГПУ. Тоже с революционным сердцем, горячий. Прислан проследить, как вровень с мировым пролетариатом горюет дружная деревня Зазебаевка по поводу смерти мирового вождя. Вот и Ленина нет. Казалось, всегда будет. А вот нет Ленина.
«Как с богом‑то теперь?»
«Да никак. Совсем упразднили».
«А коли рассердится? Коли спустится с небес да отхерачит за самоуправство?»
Услышав такое, сотрудник ОГПУ от души рассердился: «Вы что, блядь, мужики, мать вашу туды, такое несете? Горе у нас!»
«Ну, горе, сами видим. А как быть?»
«А так, что вождь теперь всегда должен быть рядом!»
Зазебаевцы не сразу поняли. Как это так, всегда рядом? Привезут в Зазебаевку, что ли? Похоронят здесь? Так Москва же не отдаст! Каждому хочется иметь отдельную могилку вождя для обязательных посещений. Как это можно единственное тело разделить на всех?
Хорошо, сотрудник ОГПУ объяснил:
«Революционные сердца объяты… Исполинское горе черными тучами… Самый работящий человек может опустить руки… Вот вы тут все, революционные зазебаевцы, родной колхоз, – закричал, ударив по столу кулаком, – в снегах, в отдалении от центра, у вас в сердце боль еще пронзительнее, чем в городе. Как можно без вождя? Ложишься – боль. Утром привстал с топчана – опять томит…»
И подсказал наконец: «А вот если похоронить Ильича у вас же тут на юру, да в каком красивом месте…»
– Есть такое место! – выкрикнули.

2.

Лейтенант покачал головой.
С полрассказа догадался о судьбе гражданина Зазебаева.
Спросил татарина:
– Сам‑то по какой?
Сразу стала понятна смелость татарина:
– А я ни по какой. На меня еще нет статьи. Я на Колыме по велению сердца. Как сказали мне, что внесен в список на выселение из десяти главных городов республики, так и завербовался. Ищу, где правильней руки приложить. – Весело одобрил свое поведение: – В ничтожество не впал, а мог сгореть от спирта. Тут многие ничем, кроме спирта, не пахнут. Да и как иначе? На голой правде людей не воспитаешь.
Все также весело предложил:
– Я для вас свою каморку освобожу, товарищ уполномоченный. Ночью в одном помещении с з/к вам нельзя находиться. Вы на службе, а Зазебаев все же – тулайковец. Он Ленина похоронил. Его после того случая на каждый праздник в отсидку брали, пока не загремел окончательно. – Пояснил: – Обычно я дверь держу открытой, чтобы в каморку мою тепло шло, а вы на ночь крючок набрасывайте.
Вечером, когда вышли посмотреть на небо, за углом заметенного снегами домика Пугаев, отворачиваясь от ледяного ветерка и сильно возвышаясь над невысоким лейтенантом, вкрадчиво спросил: «В Магадан‑то когда?»
Отливая выпитое, Рахимов буркнул: «В скором времени».
Пугаев на это только сплюнул весело: «Не зарекайтесь, товарищ уполномоченный. Как бы не прихватило. Слышите, как всё замерло?»
Действительно, поземку несло как‑то остро, с особенным присвистом. Начинало потихоньку пуржить, выбрасывало снежные заряды. Но звездное небо всё ещё было открыто и кровавая звезда висела над горизонтом.
«Я здесь не засижусь. По трассе за мной приедут».
«По трассе – это хорошо. Я сам выведу вас на трассу».
Что‑то Пугаев еще добавил про плетеные снегоступы. Дескать, этот тулайковец Зазебаев, он не только хоронить мастер. Сверху вниз сунул в освободившуюся руку лейтенанта листок бумаги, свернутый треугольником. «Просьба большая, товарищ уполномоченный. В Магадане мое письмецо опустите в почтовый ящик. Это жене моей Маше, доброй женщине, она ждет не дождется на материке. Я треугольничек не стал заклеивать. Понимаю, вы – человек казенный, вам лучше бы посмотреть. А то мало ли…» И весело перевел разговор, радуясь, что в маленькой просьбе не отказано: «Пока мы тут стояли, Зазебаев, видать, вернулся. Такой ветер, что рядом ничего не слышно».
Из‑за снежной сопки, под Луной нежно отблескивающей, из‑за навалов круч льда и снега, из‑за черных в сумерках скал медленно выдвигались, как неведомые чудища, темные облачные щупальца. Они расплывались, как пролитые в воздухе чернила, неожиданно сильный порыв ветра ударил по лицам, заставил попятиться. Дверь толкнулась на тяжелом блоке, наружу вырвался пар. Пугаев впихнул лейтенанта Рахимова в избу, где уже хозяйничал Зазебаев, – действительно хмурый, коренастый. Горячая революционность из него, видно, в последние годы повысыпалась. Пористая кожа темнела многими морщинами. Отдувался, хлопал темными ладошами, подбрасывал в печь дровишки, а синяя девчонка Кафа пряталась на лежанке, за пучками такой же синей, как она, травы.

3.

Тулайковец Зазебаев оказался человеком неразговорчивым.
Зато татарин Пугаев говорил вообще за всех. Скуластый, быстрый, в лицах весело изображал, как в январе двадцать четвертого, после известного теперь собрания в избе‑читальне, председатель колхоза Зазебаев самолично пил самогон с сотрудником ОГПУ. Керосиновая лампа, в головах ласковый шум. Мечтали: со временем в избе‑читальне лампочка Ильича воссияет! А то лошадь Ильича в колхозе вырастят – в 1000 тракторных сил. Нет таких вершин, каких бы мы не достигли! Ведь всем народом! Дивились, ну, как так? Лошадь Пржевальского есть, а лошади Ленина нет. Время от времени заходил в избу‑читальню местный плотник, испрашивал указаний: «Размеры гроба какие?» Зазебаев прикидывал на сотрудника ОГПУ, сердился: «Да большие, блядь! Большие! Чтобы, прощаясь, вся Зазебаевка могла за гроб подержаться». Заходил участковый, строго снимал шапку: «Порядок‑то как соблюдать? Напьются ведь». Теперь уже сотрудник ОГПУ сердился: «Как это напьются? Горе ведь!» Участковый возражал: «То‑то и оно». Потом заходил конюх, мялся у порога, выпить не просил, но от стаканчика не отказывался: «Может, на каждой лошади красиво написать – ЛЕНИН? Они у нас – заморыши, усталые, да Ленин, говорят, сам работал, как лошадь». Даже местный дурачок заглянул, крикнул: «Зазебаев, это тебя надо положить в гроб! Для верности момента. Чтобы вскрикивал лозунгами». Ну, дурачка вышибли.

От всех этих воспоминаний лейтенант долго не мог уснуть.
Вот так когда‑то беспризорником долго не мог уснуть. Забьешься в какую щель, где сильно не дует, мечтаешь в полусне: срежу завтра толстый кошель у нэпмана, начну жить хорошо, как все. А денежки кончатся, срежу кошель у другого нэпмана и снова начну жить хорошо, как все. Революцию и для нас, беспризорников, делали, должны учесть. Кешке и Колобу, приятелям‑оборвышам, прижимавшимся с двух сторон, в темноте на память читал приказ Троцкого от 6 марта 1921 года. Случайно увидел наклеенную на стене газету, запомнил каждую букву. «Рабоче‑крестьянское правительство решило вернуть немедленно кронштадтские мятежные суда в распоряжение Советской Республики. Посему приказываю: поднявшим руку против социалистического отечества немедленно сложить оружие, упорствующих обезоружить и передать в руки советских властей, арестованных комиссаров и других представителей власти немедленно освободить. Только безусловно сдавшиеся могут рассчитывать на милость Советской Республики. Одновременно мною отдается распоряжение подготовить все для разгрома мятежа и мятежников вооруженной рукой. Ответственность за бедствия, которые при этом обрушатся на мирное население, ляжет целиком на головы белогвардейских мятежников. Настоящее предупреждение является последним. Предреввоенсовета Троцкий. Главком Каменев. Командарм Тухачевский. Наштарес Лебедев».
Не зря вспомнил. Сейчас момент тоже революционный.
Срочно взрывчатка нужна стране, сильное взрывчатое вещество.
Хороший хозяин как место для огорода освобождает? Правильно. Выжигает лес, кустарники, выкорчевывают корни (тут и многосильная лошадь Ильича понадобится), умело распахивает почву. В умных агрономических книгах так и говорится: выжигай сорняки, сей свою пшеницу‑овес! То же и в обществе. Протоколы, листы допросов, очные ставки. Выжигай и корчуй. Вражеская пропаганда, рютинская платформа, шляпниковские документы. Жить, конечно, можно и рядом со смертью, лишь бы не трогала. Но бдительность, бдительность! Так Зазебаеву в органах и сказали: «Ты бдительность потерял!» Предложили: «Разоружайся, контра! Колись, зачем хоронил вождя в таком гробу, что Вандербильда можно туда засунуть?» Зазебаев, к чести его, не чинился, вину сразу признал. «Людей на колхозной земле не хватает, вот сплачиваем людей, как можем. Тут и горе в помочь». Следователь пошел навстречу: «Ладно. Мыслишь правильно, но терпения у тебя не хватает». Удовлетворенно постучал рабочим натруженным кулаком по столу: «Скоро каждое село, особенно самое отдаленное, получит не только нужных людей, но и спецов получит. Вождь смертью своей выявил множество скрытых вражин. Как начали радоваться, так мы их под корень. Корчуем. Они радуются, а мы корчуем. Так что терпение, Зазебаев! Поедут скоро спецы и на север и на восток. Из Москвы, из Питера, из Минска и Киева, из всех республик. Не хочешь ехать сам, поедешь под присмотром! Мы не рабы, Зазебаев! Рабы не мы! В самые дикие края пошлем ушные головы. Чернорабочим будем платить, сколько надо, а спецы пусть работают из интереса. Заря новой жизни всходит!»
И по‑дружески дал Зазебаеву всего пять лет.
Уже погружаясь в сон, опять вспомнил Рахимов Инструкцию.
«К признакам вырождения следует относить отсутствие пропорциональности между головой и лицом, иначе говоря, размерами между мыслительным и жевательным аппаратами». У тулайковца Зазебаева, хоть и сердце горячее революционное, а пропорциональность была точно нарушена. Он жевал много, а насчет мыслительности стеснялся. А вот татарин Пугаев, тот, наоборот, ничего не стеснялся. «Умственные силы, – всплывали в голове слова Инструкции, – составляют единственную сильную сторону духовного наследия человека, посредством которого субъект разрешает для себя все жизненные вопросы и даже такие, которые малодоступны умственному анализу…»

4.

– Кончится пурга, выведу вас на трассу, товарищ оперуполномоченный.
Татарин посмеивался, кормил синюю девчонку травой, кашей из завезенного с осени турнепса. Показал: у девчонки свой мешок есть. Не просто мешок. В нем всякое добро: трусы, рубашка, шмотки разные. «Для тепла отдал бы девчонке свои кальсоны, да велики будут». Считал, Кафе полезно иметь свой мешок. У каждого тут есть такой, а то как пургой снесет крышу домика, окажешься на морозе ни с чем.
Лейтенант понимающе кивал, в голове теснилось разное.
Вспоминал листки, найденные в домике исчезнувшего инженера Лося.
«Кафа лежала в ужасе и в дыму, в страшном оскале переломанных мраморных колонн, она влажно отдавала трупным запахом, мочой, сырой глиной. Только на гипподроме под арками полуразрушенного акведука толпились рабы. Их не гоняли на работы, больше того, четыре раза в день каждому рабу давали обильную пищу, заставляя не отходить в сторону от канализационных колодцев, да они и не успели бы отойти. Коренастые надсмотрщики с кожаными плетями, некоторые с копьями, хмуро и настойчиво уговаривали рабов питаться еще лучше. Груды лежалых мидий и пахучих морских ежей доставляли на гипподром рыбаки».
Странно как. «Рабы немы». Это когда их кормили так?
И вот что еще странно: там город Кафа… а тут девчонка Кафа…
Дивная морская страна описывалась на листках, найденных в кабинете таинственно исчезнувшего инженера Лося. Только в истинном мракобесии можно дойти до такого: настоящую советскую страну продать врагам, а придуманную – расписывать, как икону. Вспоминал з/к Полгара… Вспоминал домик на Охте… На полочке – царица из тяжелого металла… Каким веществом произвели взрыв, вынесший землю на много десятков метров?..

5.

Три дня ледяной ветер захлестывал домик снегом. Небо исчезло, в воздухе – только снег сухой, пыль ледяная. Трое суток не слышали ничего, кроме ветра‑снега. Синяя девчонка куталась в полушубки, брошенные на нары, Зазебаев с подвывом зевал, как истинный тулайковец, шевеля губами, вчитывался в «Политграмоту», оставленную еще летом работником какого‑то конвоя, ну а татарин строгал себе полешко, получалась у него страшная деревянная баба, не дай бог! Сама по себе вдруг всплыла в памяти фотографическая карточка из дела Гусева А. И. На снимке крепкий человек… Глаза наглые… Такой и в Кременчуге не пропадет… Походил больше на конюха, а все равно на допросах врал, что имел сношения с Марсом… Врал, врал, конечно… Все и всегда вокруг этого человека, умершего на ОЛП «Золотистый», было враньем. «Я, Маша, убежден, что мне поверят, что меня простят, что я буду вычеркнут, наконец, из проклятого списка врагов народа!» Врал, врал… И умер не от крупозного воспаления… Всё тает, выскальзывает из рук… Даже от з/к Полгара теперь правды не добьешься – спрыгнул с ума…
Но вот татарин…
Что‑то мучило лейтенанта Рахимова…
З/к Полгар нарушил равновесие, поймав лейтенанта на некоторой неточности, теперь это мешало. «Рабы немы». И от бывшего председателя Зазебаева толку нет, он сам, как трава, тулайковец. Не говоря уже про девчонку…
Вот Пугаев у нас какой… Непонятный татарин…
Хотели дать ему по рогам, а он на Колыме скрылся…
Но синяя девчонка татарина не боится, услышав веселый голос, не вздрагивает. Лейтенант поднимется или просто ляжет, скрипнет нарами – девчонка вздрогнет. Зазебаев заворочается на нарах – вздрогнет. А татарин Пугаев девчонку и за руку водит, и бормочет что‑то, будто разговаривают они без слов про что‑то своё – отдельными звуками, как не умеющие писать пытаются отобразить свои мысли на бумаге хитрыми закорючками. А как вкрадчиво в прошлый раз спросил: «В Магадан когда?» Будто ждал, что лейтенант так вот сразу и побежит. Правда, честно предупредил: «Пурга идет». И дальше это самое. «Просьба есть. Письмо бросить в почтовый ящик». Понятно, в Магадане. «Жене моей Маше, доброй женщине, она ждет не дождется на материке». Теперь вот вспомнилось письмо, найденное при умершем в больнице ОЛП «Золотистый» з/к Гусеве. Тот тоже жене своей, и тоже Маше, сообщал, что в течение последних двух с половиной месяцев работал ассенизатором. «А работать, – сообщал тот покойный Гусев А. И., – очень мне хочется… Приносить стране настоящую пользу… Вложить в свой труд всю преданность партии, правительству, родной стране…»
Не случайно такое… Нет, не случайно… Улучив момент, в промерзлых сенях шепнул татарину: «Девка‑то синяя… Она чья?»
И сразу добавил: «А, Алексей Иванович?»
Татарин отер мгновенно выступивший на лбу пот:
«Да откуда ж нам знать? Привезли из России. Тулайковца спросите».
В сенях сумеречно, но пот блеснул, не спрячешь такое. Сплюнул: «Я вашего брата, товарищ уполномоченный, не люблю. Чего подбираться к честному человеку?»
«А зачем выползать из мертвых?»
В сенях сумеречно, морозно кололась ледяная пыль.
Татарин Пугаев теперь смотрел на лейтенанта молча, дико. Пристукивал одной рукой по стене, а в другой промороженное лиственничное полешко – тяжелое, острое на сколе, как доисторический топор. «Фантазии разные, – ни с того, ни с сего пожаловался. – Всю жизнь бегаю от своих и от чужих фантазий».
И взмахнул рукой. Как бы от чего отталкиваясь.
И вот здесь‑то, в полутьме сеней, лейтенант Рахимов вспомнил.
Было, пару лет назад отправили его в одно районное отделение НКВД – послушать, посмотреть, доложить, что там, да как проходит на одном собрании. Как раз дело «мракобесов» вовсю разрабатывалось, выявлялись все новые и новые направления, интересное, богатое получалось дело. Лейтенант был в штатском, ему велели протискаться в угол к кафельной плечи. Из‑за голов он увидел впереди дородного человека, из бар, наверное, недобитых. И другого человека – широкоплечего, в рубахе навыпуск, в хороших сапогах. Выправка чувствовалась. Крепкий затылок напрягся, когда стал говорить. «С восемнадцати лет войной занимаюсь…» Широкоплечий будто оправдывался. «А по крови пролетарий…» Люди в зале сидели серьезные, всё больше в гимнастерках, при оружии, обвинитель, явно из своих, вскочил. «Какой пролетарий! – заорал, забился, брызгая слюной. – Давно переродился, руки загребущие, гад! Золото и камушки – вот всё, что ты ищешь. Девку зачем из‑за бугра привез?» И всё посматривал, всё посматривал в сторону начальства…
– А ну, повернись боком!
– А это чего? Зачем? – не понял татарин.
Но повернулся. Будто дровишек охапку брал.
– Ну да… Какой ты Пугаев… Ты не пролетарий даже… Ты раньше камешки и золотишко скупал, помню тебя… – Говоря такое, лейтенант Рахимов знал, что промашки теперь не даст, не промахнется, как с з/к Полгаром. – Это же ты республику хотел учредить на Марсе?
– Не успел, – выдохнул татарин.
И еще раз выдохнул, постучал по стене кулаком:
– Эх, мне бы двести шашек… Я бы и на Колыме учредил республику…
– Для кого, Алексей Иванович? Для тулайковца? Для девчонки синей?
Пугаев‑Гусев дернулся. «А что такого? Почему нет?» Подумал, наверное: каждому хочется пожить при коммунизме. Ну хоть так, как жил советский князь Кропоткин или живет советский граф Алексей Николаевич Толстой. Какое‑никакое, а поместье. Свое. Ведь как людей загнать в коммунизм, если одного постоянно к воровству тянет, а другой в крови по колено? Выдохнул. И никуда не укроешься. Край земли Колыма – один звон ледяной да безлюдье, а товарищ уполномоченный вот и сюда явился. В буденовке на одноглазой лошади.

6.

Только к вечеру пятого дня пурга начала стихать.
Разъяснилось, низко повисла над снегами красная звезда Марс.
Лейтенант Рахимов теперь совсем по‑новому приглядывался к татарину, к синей девчонке. Спрашивал: «Совсем не говоришь?» Девчонка, понятно, не отвечала. «Слова‑то русские знаешь?» Девчонка если и знала, то выдавать себя не хотела, смотрела в сторону. Даже на слова Зазебаева не откликалась. А тулайковец, принеся дров с мороза, заявил: «Вроде костры на сопке».
«Если и так, сегодня никого не жди, снега много».
Пугаев‑Гусев раскосо и весело глянул на лейтенанта:
«Небось, за вами пришли. Загостились вы, товарищ уполномоченный».
По виду – совсем не волновался. Будто знал что‑то свое. Да и то, раз однажды выполз из мертвых, значит, опять надеялся на будущее.
«Вот и ладно, – решил Рахимов. – Отдыхать будем».
Но уснуть опять не мог. Никак не мог. Как воет за окном – страсть.
Знал, что Гусев никуда не уйдет, некуда ему уйти из долины, путь тут один – к трассе, а на трассе стрелки с винтовками, а все равно тревожился. Успокаивал себя: товарищ нарком Николай Иванович Ежов будет доволен. Вывезу Гусева в Ленинград, найдем запас страшной взрывчатки. Татарин колеблется. Но раз колеблется, значит, уже сотрудничает с нами. Уменьшая или увеличивая число взрывов в секунду, научимся регулировать скорость боевых ракет. Смерть врагам! Из Магадана свяжусь с товарищем наркомом. Майор Кутепов будет мне чай носить. Ишь, придумал: на Ямале сумерки! С толку нас не собьют ни украинские куркули, ни бухарские баи, ни тулайковцы, ни даже английская пропаганда. Вот чего не хватает, чтобы люди скопом кинулись в коммунизм, скоты? Чего не хватает, чтобы з/к Полгар не искал по привычке давно разбитое пенсне? Милосердия? Да ну! «Милосердие и сострадание – буржуазные предрассудки, отрыжка абстрактного гуманизма. А ненависть – всего лишь форма любви на переходном этапе от капитализма к коммунизму».
Так‑то!

Птенцы Шамаша

«…толклись рабы. Те, наверное, кому поручалось разгонять сумасшедших, осматривать руины, догадываться по запаху, не завалило ли кого обломками. Самые верные. Любой мог умереть за хозяина, им вместо морских ежей выдавали иногда свежую рыбу. Смрад влажно и душно окутывал руины Кафы, со стороны гипподрома, как из разверстой пасти, тянуло серой, удушьем, пакостью.
“Когда станешь моим рабом, уйду”, – сказал Хипподи.
“А куда уйдешь?” – покивал критянин.
“В горы, в горы уйду”.
“Но там мохнатые”.
“Они будут тереться о мои ноги. Я научусь говорить с ними. Я многое умею. У них возникнет мечта быть такими, как мы. Каждый получит по два раба, ну, может, по одному для начала. А если у диких есть какой‑нибудь жрец, я поднесу ему шкуру морского барана”.
“А может, просто ходить по берегу?”
Критянин и Хипподи спустились с набережной на берег.
Резные створки Главных ворот косо, как раскинутые надломленные крылья, торчали над руинами бывшей стены, их, наверное, хорошо видно с моря. Я обману Хипподи, весело подумал критянин. Хипподи думает, что я буду его рабом. Но я не пойду с ним к мохнатым. И сказал вслух:
“Давай распахнем ворота”.
Хипподи кивнул. Он подумал: хитрый критянин глуп.
Он подумал: я никогда не считал критянина умным человеком.
Ну да, он умеет преодолевать большие морские расстояния, но еще лучше делают это финикияне. Я помогу ему поднять и распахнуть тяжелые створки. Если чужие триремы уйдут, я получу сразу двух рабов – черного и белого. Это беспроигрышное состояние, потому что морские народы могут и высадиться, тогда я укажу им на распахнутые ворота и скажу, что это я позвал победителей. И уверю победителей, что раньше я совершал много плохого, но вот разоружился перед правдой сильных и лично открыл перед ними Главные ворота. Я попрошу двух рабов и унесу все золото, которое было обещано критянину, и попрошу победителей продолжать считать мою монету моей. Наверное, они не тронут Шамаша. Если бог в каменных галифе устоял при всех подземных толчках, если его не свалили ужасные смерчи, значит, это он командует силами природы, а морские народы умеют уважать силу.
Хипподи и критянин попытались растащить тяжелые камни. Пот струился по лицам, руки устали от напряжения. Вдруг с моря надвинулись синюшные темные тучи, в плоском пространстве между тучами и морем еще более укоротились, дрожа в мареве, короткие мачты трирем. Правая створка Главных ворот, наконец, со скрипом поехала. Два исхудалых раба издали смотрели на свободных людей, не понимая, что они такое делают. Потом один громко, чтобы его услышали, произнес:
“Мой хозяин – Атен‑Уту. Он умирает”.
“И что будет с тобой?” – спросил другой раб.
“Наверное, я выберу себе достойного хозяина”.
“Но если ты будешь ждать, тебя заберут насильно”.
“Я уже выбираю. Я хожу по руинам Кафы. Я хочу избавиться от тягот ожидания. Меня не мучают неведомые мысли. Я прост. Я никогда не издавал необычных изречений, Атен‑Уту сердится на такое. Я никогда не употреблял слов, не бывших в ходу у аталов, не рассуждал о положении мировых дел. Я умею отбирать красивые камни, шлифовать их. – Раб явно хотел обратить на себя внимание Хипподи и критянина, с трудом двигавших по железному, расчищенному ими желобу вторую створку Главных ворот. – Везде сейчас происходят перемены. Да благословлена будет рука хозяина”.
“Не торопись, скоро эта страна будет разграблена, – осторожно оглядываясь, произнес второй раб. В отличие от первого он не хотел сразу понравиться Хипподи или критянину. По крайней мере, не подавал вида. – В стране будут мятежи и голод. Шамаш будет стучать по земле сапогом”.
“При хорошем хозяине такое не страшно, – заметил первый. – Если хозяин тверд и умен, каким был Атен‑Уту, ему сладко служить. Злоумышленники опустят свои лица из страха перед ним, он выстроит стены нового дома”.
Земля задрожала. Синюшные тучи почти прильнули к морю.
Когда рассветет, а может, и раньше, подумал Хипподи, с чужих трирем увидят Главные ворота настежь открытыми. Конечно, победители правильно поймут поданный нами знак. Они двинутся в бухту. Хипподи пытался устоять на ногах, так сильно тряслась земля. Изнутри ее расталкивали немыслимые силы. Будто сердясь на такие мысли Хипподи, за южным шлаковым конусом чудовищно черной и лиловой горы, будто там разгружали прогоревшую печь, с содроганием, с сиплым ревом поднялись над раковинистыми буграми темные клубы перегруженных пеплом газов. Внутри их лилово вспыхивали молнии. Газы пробили синюшную тучу, и снова почувствовалось, как сильно содрогается гора. Высветилось на мгновение светлое пятно в небе, наверное, над невидимой из города горной пастью. Хипподи и критянин со страхом переглянулись. Створки ворот были надежно подперты, можно стереть пот со лбов. Остро пахло серой, спирало дыхание, это напомнило им о судне, к мачте которого на некоторой высоте привязан был незаметный сверток с белым порошком еллы. Хипподи и критянин одновременно посмотрели на море, но мерцающие воды казались совсем пустыми, даже хищные рептилии попрятались, не дождавшись жертв. Сегодня жрец Таху непременно пошлет рабов‑патрио‑тов на судно критянина, подумал Хипподи. А критянин подумал: если морские народы не совсем глупы, то сегодня они уйдут. Он смотрел, как серый вулканический пепел медленно падал на обломки бывших зданий. Всё на глазах становилось серым, грязь размазывалась по щекам. Если победители не уйдут, море станет совсем густым, оно покроется плавающей каменной грязью.
“Я – вчера, – говорит строгий бог Шамаш. – Я знаю завтрашний день”.
Он видит все, что было, что есть, что будет. Он видит густое море, покрытое каменной грязью и застрявшие в грязи триремы, на выступающих таранах которых примостятся хищные рептилии, выжидая момента, когда моряки начнут прыгать за борт. Всем будет пища. Шамаш знает завтрашний день. Он увидит, как улетит последнее металлическое яйцо. В нем, как птенцы в железной скорлупке, толкаемой другой силой, улетят последние умные жрецы, может, на красную планету, которая так низко и страшно стоит вечерами над горизонтом.
“Победили красные, а кровь твоя желтая”.
Все вокруг разрушено, только бог Шамаш в каменных галифе и в каменной гимнастерке мрачно смотрит на мир, попирая его каменными сапогами. Может, кто‑то спасется, доберется до далеких морей, на берегах которых не дымят горы, а спокойные умиротворенные жители высеивают в полях пшеницу и растят полезные плоды… Море Кемуэр… Море Уаджуэр… Море Энуер… Море Дебен… Критянин любит перечислять незнакомые названия… Строгий бог Шамаш будет топать каменными сапогами, и, как бы далеко от островов ни жили люди, никто никогда не увидит Хранителя бездны выше его сапог. Мы не рабы. Вот мудрость глупцов. Ты пашешь и выращиваешь плоды, растишь детей, думаешь об уюте, а Шамаш знает, чего тебе хочется. Только немногие спорят с Шамашем. Таких всегда мало, но хорошо, что они есть: глядя на них Хранитель бездны отвлекается от вида вечно жующих скотов – с душами и бездушных. Эта страна будет разграблена. Будут мятежи, голод. Шамаш долго будет топать каменным сапогом, раскачивать земную твердь. Правда, если у раба хороший хозяин, это не страшно.
Лишь бы не подвели гончары.
Хипподи поднял руку и рабы приблизились.
Хипподи повел носом: “Почему от вас пахнет скверно?”.
“Нас кормят морскими ежами и мидиями”.
“Разве это невкусная пища?”
“Она несвежая”.
“Как звать тебя?”
“Нгванго”.
“Откуда ты?”
“Я не помню. Издалека”.
“Твой хозяин еще жив? Как его зовут?”
“Атен‑Уту. Я считаю, что он уже почти и не жив”.
“Скажи, Нгванго, – сказал Хипподи, – ты пойдешь с нами?”
“Как прикажет господин. – Раб ничего не спрашивал. – Жду указаний”.
“Не спеши, не спеши. Я хочу знать. Есть ли у тебя сильные желания, Нгванго?”
“Есть одно сильное желание. Повесить человека, придумавшего кормить нас несвежей морской пищей”.
“Но ведь этот человек отогнал от столицы чужие триремы, он спас Кафу от разграбления. Не случись такого, тебя приковали бы сейчас к веслам. Морские народы нуждаются в сильных гребцах”.
“Об этом как‑то не думаешь, когда часами сидишь над вонючим канализационным колодцем. – Раб безнадежно взмахнул рукой. – Хранитель бездны лучше знает, что нам надо, но я бы все равно повесил этого человека”.
Серый вулканический пепел падал на тусклое ожидающее лицо раба, иногда он ладонью размазывал по нему грязь. Синюшные тучи мешались с черным дымом, изнутри взрываемом молниями, в тумане и мареве совсем пропали далекие мачты. А ведь не так давно по чистой широкой набережной с большим достоинством гуляли замужние женщины, а над ними раскачивались веера пальм. Подчеркнуто широкие юбки, высокие разрезы, сложные прически. Всё истинное формируется временем. И тот же ход времени губит всё истинное. Время – это бог Шамаш. Это Хранитель бездны. Он ходит в каменных галифе и в каменной гимнастерке, и каменным сапогом топчет живое.
“Смотри в море, – сказал критянин, поняв мысли Хипподи. – Видишь, там стоит мое судно? Оно в стороне, видишь? Оно смердит серой. – Он покосился на Хипподи и заговорил, глядя уже на смуглого раба. – Вот тебе указание. Доплыви до судна. Я теперь буду твоим хозяином. Море спокойное, а тучи низко, и скоро ночь. Если ты доплывешь, поднимись на нос судна, видишь, там почти нет дыма. Обмотай голову сырой тряпкой. На мачте на высоте поднятой человеческой руки привязан небольшой сверток. Он выглядит просто, как тряпка, связанная узлом, так нужно. Если к утру ты принесешь сверток к Пирамиде духов, мы встретим тебя там. – Критянин посмотрел на Хипподи и выразил общую мысль: – Ты станешь уважаемым рабом”.
“Твоим?” – радостно спросил Нгванго.
“У тебя будет хороший хозяин”.
“А мой друг?”
“Он тоже станет моим”.
“Ты ликуешь”, – подсказал Хипподи.
Некоторое время критянин и Хипподи удовлетворенно молчали, а с моря все шли и шли, втискиваясь под синюшные тучи, новые волны жаркого влажного тумана, во тьме грохотала, как металлическая повозка, черная, почти невидимая гора, убиваемая лиловыми молниями, шипели мертвые газы. Низкая красная звезда исчезла, не мерцали в ночи огни факелов.
“Ты дашь мне лизнуть палец?”
Критянин спросил это уже на тропе.
Он карабкался вслед за Хипподи к Пирамиде духов.
Немыслимые кактусы окружали их справа и слева – чудовищные шары, бугры роскошной зеленой мякоти, утыканные железными, до черна обожженными шипами. Потоки застывших лав когда‑то вымели, выжгли, выпалили склоны полностью, но кактусы умеют снова и снова заполнять мертвые пространства, они свирепы и колючи, как воля Шамаша. Сваренные лавы. Брекчии. Ржавые каменные языки, по краям – в многочисленных окаменевших пузырях. Хищные птицы прятались между колючек, расклевывали сочную мякоть. Начал падать дождь. Он мешался с вулканическим пеплом, размазывался по лицу критянина, по лицу Хипподи. Нас или повесят или сделают рабами, одновременно подумали они.
Так, запыхавшись, достигли они Пирамиды духов.
Тьма в дверном вырезе стояла такая плотная, как обрезанная кипа черной бумаги. Тьму можно было трогать. В ней не угадывалось никакого света. “Ну, входи”, – негромко произнес критянин, но Хипподи медлил. Он слышал, что в Пирамиду духов вход открыт только рабам, а свободные не могут войти в нее без нужного заклинания. И теперь страшился: а вдруг попробует и… войдет…
Он осторожно выставил перед собой руку.
И с огромным облегчением наткнулся на плотную тьму.
Тогда так же осторожно, отворачиваясь от критянина (пока стоим на свету), чтобы тот не считывал слова с его губ, он неслышно прочел ужасное старинное заклинание. “Ты – вчера… Ты знаешь завтрашний день… Всё прильнет к твоему каменному сапогу…” Хипподи не хотел, чтобы критянин запомнил слова заклинания. “Мое имя смрадно, в поисках милости припадаю к каменному сапогу…” Он старался произносить слова как можно тише, он только двигал губами и все равно боялся, что критянин его услышит. “Кадры решают все… Смерть стоит предо мною, как выздоровление перед больным… как запах лотоса…
как ожидание чуда… Когда я умру, на мою могилу нанесут много мусора… Моя жизнь – безжалостная, как зверь… Но я чист, чист… Я чист чистотой феникса…”
Он повернул, наконец, голову:
– Скажи Хранителю бездны, что и ты чист.
– А Шамаш поверит? – осторожно спросил критянин.
– Скажи убедительно. Добавь, что ты чист чистотой феникса.
– Но как Хранитель бездны отличит мою правду от моей лжи?
– Не думай об этом. Ведь ты же чист…
– …чистотой феникса, – охотно подтвердил критянин.
И они вошли во тьму Пирамиды духов, где их охватила тьма.
Сразу перестала дрожать земля. Пахнуло нежной мокрой травой после дождя, но под ногами никакой травы не было. Ничего там не было под ногами, и они помедлили, пытаясь понять, как вести себя. Вытянув перед собой руки, Хипподи все же сделал шаг. “Стой, – сказал он безмолвному и послушному критянину. – Стой, где стоишь, – сказал он ему. – Сапог Шамаша тебя раздавит”. И медленно провел руками по двум невидимым прохладным стволам. Он не мог на ощупь определить, чем они отличаются – дерево радости и дерево печали. Стволы были гладкие, и местами, как у эвкалипта, отслаивались прохладные пластины коры. Наверное, они были огромные, но и руки Хипподи уже выросли, они обнимали самое начало мира, эти мощные стволы, врастающие туда, где еще ничего не было. Хипподи счастливо чувствовал себя совсем огромным, он повел бесконечными руками вверх и блаженно погрузился в листву – мелкую и бесчисленную, как невидимые звезды. Когда ночь или ураган – неба не видно, а дерево печали и дерево радости вообще не видно всегда. Так хочет Хранитель бездны.
Он сказал в темноту:
– Вытяни перед собой руки.
– А ты дашь мне лизнуть палец? – голос критянина дрогнул.
– Погрузи руки в листву. Тебе не надо больше просить. Ты допущен.
– Но где эта листва? Я ничего не вижу. И я совсем ничего не чувствую.
– Погрузи лицо и руки в листву, – блаженно ответил Хипподи. – Погружай голову глубоко и медленно в нежную листву, дыши нежным счастьем. Ты – внутри. Ты допущен. Указания даны, не надо ждать указаний.
– Но я ничего не чувствую.
– У тебя онемели руки?
– Совсем нет.
– Тогда сделай еще два шага вперед, – блаженно посоветовал Хипподи.
Он чувствовал, как влажно и сладко струится воздух в невидимой тьме Пирамиды духов. Он легко угадывал, как живут пустые берега, как море раскручивает гигантскую темную воронку. Он не понимал, что может поглотить такая гигантская воронка, для нее и кораблей в мире нет.
– Вытяни руки.
– Но под ними ничего нет…
Голос критянина прозвучал глухо, как с большого расстояния.
Таких больших расстояний не могло существовать, потому что основание Пирамиды духов занимает не более сорока шагов по каждой грани, но голос критянина прозвучал издали, очень и очень издали, может, с другой стороны моря жаловался Хипподи на свое такое особенное состояние.
– Ты где?
– Я не знаю…
Издали, очень издали критянин жалобно попросил:
– Хипподи! Где ты, Хипподи? Ты дашь мне лизнуть палец?
– Я не отказываю никому.
Хипподи прислушался, но ничто больше не выдавало присутствия или отсутствия критянина. И если бы ладони Хипподи не лежали на чудесной гладкой коре двух вечных деревьев, он бы и о них ничего не знал. Но листочки были уже размяты – левой рукой и правой. Оставалось понять, какое дерево низводит в счастливое детство, а какое наполняет сердце печалью. Правда, Хипподи не знал, можно ли веселиться в Пирамиде духов. Все‑таки присутствие многих душ слабо, но угадывалось. Когда раба хотели продать отдельно от души, его на час вталкивали в Пирамиду. И сейчас бесприютные души невидимо толпились в невидимом пространстве, увеличивая тьму, слабо и нежно отдавая запахом вечности. Ничего не втягивалось в Пирамиду духов снаружи. Руины, смрад, дым – всё оставалось снаружи, ничего такого в Пирамиде не было. Может, и критянина не было, ведь я сейчас в самом начале – у корней дерева печали и радости, подумал Хипподи. Но если еще и мира нет, если еще ничего нет в мире, почему я так ясно представляю море и уходящие, тяжело разворачивающиеся чужие триремы? Вопят дудки, ударяют весла в такт хлопанью бичей. Может, я вижу будущее? Я же видел Кафу в расцвете, с веселой шумной распродажей рабов на ипподроме – крепких, сильных рабов, красивых, как критские быки. Я видел, как флот аталов уходил в Тиррению, в Египет, в Ливию, и получал оттуда положительные известия, и оттуда в Кафу привозили сильных веселых рабов и редкие товары. Все это было! Или это всё еще только будет? И если это всё еще только будет, то почему я не вижу ничего, кроме чужого уходящего флота? Ведь не может быть так, чтобы победители ушли и история завершилась.

Он опять окликнул критянина, но тот не отозвался.
Тогда Хипподи лизнул средний палец своей левой руки.
Самый кончик… почти не касаясь… но отчаяние сразу охватило его… ужасное отчаяние по разрушенному городу и по красивым женщинам, гулявшим по широким веселым набережным… отчаяние по огромному цветущему миру, только‑только начавшему выходить за пределы… чего?..
И что такое Пирамида духов, если я так горько плачу?
Он медленно лизнул указательный палец своей левой руки.
Чудесный сок огнем пробежал по жилам и Хипподи засмеялся: зачем плакать над судьбой мира, если ты сам его создаешь? Хранитель бездны позволяет мне думать. Он открывает мне глаза. Я не мир. Я всего только небольшая часть мира. Совсем небольшая часть, способная страдать или радоваться, но не больше. Я буду хорошим рабом, счастливо решил он. Неизвестный мне Атен‑Уту хорошо воспитал раба. Я тоже хочу видеть мир так, чтобы ни тревога, ни боль не сосали сердце. Я хочу подчиняться, хочу слышать голос Шамаша. Работать, а не митинговать. Если критянин меня найдет, я сам скажу – владей мною.
Он рассмеялся. Мягкое тепло чудесно расширило жилы.
А критянин глуп. Всей хитрости критянина не хватило на то, чтобы охватить мир до самых начал и знать будущее. Но так, наверное, нужно. Здоровое недоверие – лучшая основа для совместной работы. Власть даже над рабами нельзя удержать только силой, и ничего нельзя объяснить так, чтобы рабы и свободные люди одинаково ярко видели будущее.
Теперь он лизнул палец по всей его длине.
Время – это Шамаш. Мы прислушиваемся к его голосу.
Неважно, шуршит слабая душа или гора плюется огнем. Всему свое время. Правильное в одной обстановке может оказаться неправильным в другой обстановке. Критянин – раб по определению. Он правильно посчитал, что организовать можно все, что имеешь, но он неправильно решил, что можно организовать власть, которая принадлежит Шамашу.
– Критянин! – крикнул он.
Из полной тьмы не ответило даже эхо.
Даже ночная пужанка не решалась кряхтеть во тьме, зато под рукой оказались деревянные перила. Они не были отглажены, их шероховатость выдавала то, что ими редко пользовались. Ступенью:, как по винту, шли куда‑то вверх – в тьму, обвиваясь вокруг невидимых деревьев. А может, и не вверх. Хипподи не знал, где тут начало и где конец мира, где верх и низ, и как всё это может выглядеть. Зато он понимал, что Полигон создан Шамашем. Жрец Таху и даже Главный жрец могут думать по‑своему. Много столетий они собирали в Кафе умных людей. По настоящему умных людей привозили из дальних стран, переманивали из Ливии и Египта. Может, все это делалось в тайной гордыне – прыгнуть выше Шамаша, но металлические яйца и правда могут теперь улетать далеко, и в них упрятаны птенцы Шамаша. Хипподи вдруг увидел весь Полигон. Чудовищные плоские машины, отгребающие с площадок камни. Гора отчаянно отплевывалась. Внутренним зрением Хипподи видел бегущего в белых одеждах жреца. Открытый со всех сторон, поблескивающий рядами заклепок, необыкновенный яйцевидный аппарат стоял на слегка наклоненной каменистой площадке. Его ярко освещенная внутренность из стеганой ромбами желтой кожи была видна сквозь открытое отверстие люка. Потом все закрылось туманом и снова прояснилось. Тут же оглушающе треснуло, будто сломалось дерево. Раздались многие частые удары. Задрожала земля. Металлическое яйцо повисло в воздухе, будто примериваясь, и вдруг взвилось, ширкнуло огненной полосой и исчезло в лиловом накате туч.
– Критянин! – позвал Хипподи.
Но только тьма смотрела на него невидимым глазом.
Может, невидимый глаз был когда‑то зрячим, но, попав в начало тьмы, выварился, как рыбий глаз в кипятке. Надо было привязать критянина веревкой к поясу. Он был бы хорошим рабом. Когда я устану, подумал Хипподи, он мог бы понести меня по лестнице. Вот какое сладкое чувство – приказывать! Вот какое хорошее у меня состояние. У Шамаша в каменных сапогах – пальцы с перепонками, вспомнил он и опять сладко провел языком по пальцу.
Пахнуло неведомым холодом и Хипподи поежился.
В древовидных папоротниках тьмы мелькала какая‑то мордочка.
Может, это пыталась выбраться на свет заплаканная душа заблудившегося критянина, кто знает? Или просто маялась потерянная чья‑то душа. Землю трясет, выдергивает из‑под ног, сладко млеет в ужасе сердце, океан катает камни, как кости. А ты умей правильно выбирать деревья, весело подумал он. Сваренные лавы. Брекчии. Ржавые каменные языки, посиневшие в горниле горы. Камень может течь, как раскаленная, расплавленная вода, а завтрашний день видят немногие. В черных ущельях полно колючих зубастых кактусов. И в прозрачном ручье – рыбы в ряд.
Пахнуло холодом. Пространства раздвинулись.
Но Хипподи еще не вышел из тьмы, нет. Просто засеребрились в необозримой дали мохнатые заиндевелые равнины, обломанные морозами скалы мрачно торчали, гневно горел в небе огненный знак далекой красной звезды. Тишина медленно наливалась особенным космическим холодом. Всё‑всё еще далеко. Не дотянешься. Металлическое яйцо на белом порошке еллы может не долететь. Качаются слабые тени, может, это земной шар проходит сквозь зеленоватые поля электричества, бесшумно взметая и пронизывая складки воздушных полос, вдруг вспыхивающих, как вспыхивают на солнце редкие ледяные снежинки. Хипподи не видел отдельных деталей.
“Я – вчера. Я знаю завтрашний день”.
Лишь бы не подвели гончары».

Пропуск в будущее

1.

Проснулся лейтенант в темноте.
Тихо. Не видно ничего. Огонь в печке угас.
Окликнул: «Пугаев!» Из темноты никто не ответил.
Лейтенант толкнул дверь своей (пугаевской) каморки, вошел в холодную темноту. На ощупь вздул огонь, засветил свечу. Колеблющийся свет упал в один угол, потом в другой – на нары, пустые, с брошенным на них ненужным тряпьем. Позвал громче: «Зазебаев!» Тогда из кухоньки из темноты смутно выдвинулся темный человек, запахло землей, тлелым навозом.
– Где?
– Ушли.
– Куда ушли?
– К вохре, наверное.
– Ты хвостом не крути, – сказал лейтенант негромко.
Дотянулся до полушубка, до портупеи. Даже смотреть не
стал, по весу кобуры ясно: наган забрали, значит, пошел Пугаев‑Гусев не в сторону вохры. В побег пошел. И девчонка с ним.
– Ты, дурак, почему не ушел?
– Куда ж мне? С коротким сроком…
Лейтенант осмотрелся, одеваясь. Забрал свой мешок.
– Неужто и вы в побег, гражданин уполномоченный? – поинтересовался тулайковец.
Хотел бросить: «На похороны», но даже для Зазебаева это прозвучало бы слишком. Просто промолчал. Сейчас любое слово, сказанное вслух, могло в будущем повредить делу. Явятся скоро люди майора Кутепова, для них показания тулайковца будут главными.
В распахнутую дверь ударило снежной пылью.
Поземку несло, но над ближней сопкой уже распахивалось полегоньку небо – клокастое, в бледных пятнах. Чувствовалось, скоро ударит настоящий мороз. Подумал: зачем Гусев взял синюю? На прикормку? Да какой из нее прикорм? Прикинул: ход у них один – по самому краю сопки. Если не дураки, разгребут неглубокий снег на взгорках, наберут синей травы. Ею и лечишься, и сыт будешь. Отстраненно прикинул, как бы приглядываясь уже к возможной будущей, ни на что прежнее не похожей жизни: а что там?.. Оттуда вон – по распадку вниз… другого пути нет… Если пройти обдутым краем сопки, путь сокращу… А дурак Зазебаев пусть томится в непонимании. Майор Кутепов будет сапогом стучать в пол: где твоё население? А тулайковец в упорном своем непонимании одно будет твердить: ушел лейтенант за беглецами… Наверное, вернуть хочет… Это вот и следует донести до ушей майора. Тулайковец ведь не знает, что оружие у татарина…
Проваливаясь в неплотном сухом снегу, добрался до склона. Ниже спускаться опасно, там кедровый стланик, его ветки под снегом – будто капканы. Не продерешься. А вернуть наган надо. Без нагана ни в коммунизм, ни к Кутепову.
Поежился. Холодно.
В лефортовской тюрьме лучше сидел.
Там, в Лефортове, придурки по углам дрались, орали, спали, тискали романы. Камеру на тридцать человек то набивали вплотную, то многих враз уводили, разряжая грязное душное пространство. Кто‑то еще прикидывал, как на первом же допросе разберется с ужасной ошибкой органов, но умные помалкивали. У кого были деньги, те пользовались ларьком. Экономить не было смысла. На счету, например, Шмакова Бориски было аж сорок два рубля с копейками. Отчество при росте в полтора метра ни к чему – Бориска Шмаков, и всё. Под этим именем коптился в лефортовской общей камере лейтенант Стахан Рахимов – сотрудник органов. Бориска Шмаков – человек социально близкий, это Рахимову обстоятельно втолковали. Хорошо, заявка на ларек работала (форма № 20), присоседился к одному (из нужных). Год тридцать пятый, а этот всё еще жил как в двадцатых, считал себя человеком. Выписал из тюремного ларька школьную тетрадь в клеточку (десять копеек), карандашик. А вот Рахимову (простите, подследственному Шмакову Бориске, социально близкому) принесли дешевую колбасу и чеснок. Хорошая закупка, с пользой. А вражина этот с клетчатой тетрадкой совсем спрыгнул с ума: попросил из тюремной библиотеки учебник английского языка. Наверное, готовился бежать. Сейчас изучит язык и бегом к Чемберлену. Шмаков Бориска с аппетитом жевал колбасу с чесноком, при его памяти чужие глаголы можно на слух заучивать. Сосед заинтересовался:
«Вы что? Вы английским владеете?»
«Да так… Помаленьку…» – замялся Шмаков.
«Где изучали?» – еще больше заинтересовался сосед.
Хотел посмеяться над патлатым и умным: «В Сорбонне». Но в Сорбонне не бывал, это факт, нам ни к чему, нам памяти хватит.
«На пересылках. Умных людей везде много».
Сосед вежливо спросил: «Из бандитов, наверное?»
На это Шмаков Бориска (сотрудник органов лейтенант Стахан Рахимов, рост 151), маленький да удаленький, посмеялся: «Да какой я бандит при моем таком росте? Меня первая баба коромыслом убьет». И предложил вражине перекусить. Заказал хлеба полтора кг (2 руб. 55 коп.), 500 гр. коровьего масла (7 руб. 50 коп.), 1 кг сахара (4 руб. 30 коп.) и овощные консервы (2 руб. 40 коп.). Шпион согласился. Ел деликатно, крошки подбирал. У него, кроме тетрадки, еще зубной порошок был. Пояснил Бориске Шмакову: «Даже в Вятской ссылке зубы порошком чистил». Посетовал: «В Туруханске похуже бывало». Что‑то постоянно записывал в тетрадку, видно, мысли одолевали. Шепотом намекал: вот собираются, собираются умные люди… Намекал: вот новая власть в нашей стране совсем выродилась, мы ей освежим кровь… Улыбка добрая, а все о крови, о крови… В патлатую голову не приходило, что тихий Шмаков Бориска, угощавший его колбасой с чесноком, на «допросах», куда его вдруг выдергивали, очень подробно излагает следователям все камерные секретные шепотки. А как иначе? «Чистота нравственная и физическая – равноправны. Одной без другой быть не может».

2.

Выбравшись на ледяной склон, лейтенант увидел след – будто живые существа скреблись, ползли по скользкому льду, оставили отметины. Понял: теперь догоню. Теперь не уйдут. Ложного татарина, он же з/к Гусев, он же татарин Пугаев, нисколько не боялся: наган на таком морозе не оружие, а прикинется бывший красный командир, что хочет девчонку жизни лишить, начнет брать на арапа, пусть лишает. Синяя девчонка во всем этом деле – только привесок. Никому не нужна, сказать ничего не может. Прямо по Инструкции: «Всякие дефекты речи… Шепелявость, картавость, заикание… Различные пигменты, пигментность или образование резко пигментированных участков (различная пигментация кожи плеч, верхней части спины или кожи живота, бедер и т. п.), или, как у животных, пестрая пегая окраска кожи…»
Кому такая нужна? Ни прошлому, ни будущему.
Интуиция лейтенанта не подвела: со склона спустился к невидимой сверху реке.
Лед местами вымело – как стекло. Под прозрачным этим стеклом смутно проносило быстрой водой (не успела промерзнуть до дна) бесформенные светлые пузыри, человеческие следы вильнули, ушли в сторону. Понятно почему: Гусев синюю девчонку уводил в лиственницы. А из‑подо льда на лейтенанта Рахимова человек посмотрел – из ниоткуда, из смутности. Прижался белым плоским лицом к толстому прозрачному льду снизу, будто, правда, пытался что‑то увидеть, а ему не удавалось. Наверное с морозами утонул, под лед провалился, его сюда принесло. Но все еще не привык – просился наружу, кивал Рахимову: выпусти, лейтенант…
Примерно через час увидел беглецов.
Сперва примерно с двухсот шагов. Синяя девчонка закутана во все тряпки, с мешком за плечами – он тоже греет, и з/к Гусев, недострелянный полковником Гараниным, рядом. Один бы дальше ушел, но почему‑то не хотел бросать синюю.
Издали крикнул:
«Гусев! Наган верни!»
«Да зачем тебе? Айда лучше с нами».
Нисколько не боялся Гусев товарища уполномоченного.
Да и что может товарищ уполномоченный лейтенант Рахимов при своем росте в сто пятьдесят один сантиметр, карла ничтожный, прилипчивый, в полушубке со смерзшейся портупеей? Щелкни такого по лбу, притихнет, как заблудившийся домовой. Другое дело – упорный. Такой не отстанет. Пока ноги ему не вывихнешь, так и будет следовать за тобой. Опора партии, надо понимать. Но Гусев товарища уполномоченного все равно нисколько не боялся. Даже позволил под лиственницами разжечь костерок. Что ему такой карла? Он, Гусев, когда‑то чуть целую планету не присоединил к РСФСР.

3.

А уже темнеть начало.
«Мы тебя в коммунизм зовем, дурака, – негромко убеждал лейтенант, раздувая костерок, дуя на мерзнущие руки, – а ты дергаешься, всем мешаешь. Истерику наводишь, то да сё. Вот зачем девчонку увел? Она никуда не дойдет, и сам не выживешь».
«Это тебе кажется. А я выживал в таких местах, что ты не поверишь».
«Лучше бы не выжил… – На синюю лейтенант старался не смотреть, она комом серого тряпья валялась у костерочка, прижималась спиной к мешку с синей травой. – Слушай, Гусев. Слушай внимательно. У меня особые полномочия, и я здесь как раз по твою душу. Полгода тебя ищу. Запутался: жив ты, нет? Но теперь вижу: жив. Это хорошо. У меня приказ – вернуть тебя в Ленинград на доследование. Скажешь, где хранится взрывчатка инженера Лося, новую жизнь начнешь».
«Не хочу».
«Да почему?»
«Я такое уже пробовал».
«Ты это про новую жизнь?»
«И про нее. Никому не верю».
«Это зря», – поворошил огонь лейтенант.
Ложный татарин вздохнул, посмотрел на еще живой ком тряпья, выругался:
«А, может, правда, рискнуть, а? Девчонку жалко… Она и в тепле синяя, а тут совсем доходит… Может, правда, отдать взрывчатку, спрятаться в деревне?.. С девчонкой этой огород заведем, высадим синюю траву. Без синей травы ей никак нельзя, она совсем у меня дурная, есть в деревне нечего», – сказал так, будто в деревне нынче действительно совсем никак ничего не найти.
И отшатнулся: как громом ударило в огонь, полетели головешки.
Отбросил девчонку в тень. Издали, из сгущающихся потемок, с натугой выкрикнули: «Эй, внизу! Всем отойти от костра. Иначе стреляем на поражение!» Лейтенант без напряга узнал голос майора Кутепова. Подумал: опять потом понаскажет всяких страстей, как про ту тьму над Ямалом.
«Чего хотите?» – крикнул Пугаев‑Гусев.
«Выходите по одному с поднятыми руками!»
И с короткой паузой: «Где лейтенант Рахимов!»
«Да здесь он, ваш уполномоченный!» – весело откликнулся Гусев.
«Лейтенанта первым отпустите! Даем на размышление пять минут».
«А если я сам начну стрелять на поражение? – весело крикнул Гусев. Опасность его явно заводила, кровь сильней бежала по жилам. – Сперва в гражданина уполномоченного, потом в девчонку, а?»
Лейтенант Рахимов молча смотрел на ком серых тряпок у костра в снегу.
Пурга опять притихла, никак не могла взять новый разгон, маялась, от этого в небе подрагивали редкие звезды – бледные, будто подернутые ледком. Или как тот утопленник, который молча звал: выпусти… Кипятком ошпарила кожу внезапная дрожь… Поежился. Сказал: «Ты, Гусев, в переговоры не вступай. Сам договорюсь». Бывший красный командир на такие слова лейтенанта только обидно фыркнул. Не знал по дурости своей, даже не догадывался, что правильное в одной исторической остановке может оказаться совсем неправильным в другой исторической обстановке. Не верил никому, кроме как себе. Так много пережил за последние пятнадцать лет, что совсем перестал людям верить. Когда огромное ржавое яйцо величиной с дом загрохотало, поднялось над Марсом, он все еще был в запале от драки с марсианами. Вот черт, как далеко затащил его инженер Лось! От боли и тряски отключился и сколько времени провел без сознания, кто знает. Очнулся, небо над ним было желтое, стеганое, как сундук. Потом понял: это внутренняя обшивка корабля. И понял: летим! Что‑то стучало, стучало мерными ударами. Марс в окошечке казался уже меньше чайного блюдечка, и очнувшийся инженер тоже проявил слабый интерес: «Где мы?» Ответил: «Да все там же, Мстислав Сергеевич, – в пространстве». Все тело болело, кажется, ранен был, соображал плохо. Двигаться совсем не хотелось, никак не мог вспомнить, как прорывались к металлическому кораблю. Кажется, местные выскакивали откуда‑то. Нет, не помнил… Бабы синие бежали куда‑то, может, с детьми… Глянул на ящики с запасом воды, пищи, кислорода, на всякое тряпье, наваленное теперь везде, снова впал в забытье… Как американцы при приземлении наружу вытаскивали – тоже плохо помнил, все торчала перед глазами какая‑то синяя девчонка, жалась к нему… Рука в гипсе, сломана челюсть, но Гусев в САСШ в больнице не залежался. Сперва с инженером Лосем ходил по банкетам; и при них всегда та синяя девчонка, официально считали ее негритянкой. Потом девчонке в дипмиссии документы выдали. А что? Прилетела с советскими подданными, неважно, что кожа у нее, как у дохлой гусыни. Кто страну держит в блокаде? Вот то‑то же! Потом банкеты надоели, выпить больше, чем мог, у Гусева никак не получалось. Выписал из Ленинграда жену Машу, нарядил ее как куклу. Увидев синюю, Маша бросилась в слезы, как в омут: «С кем нажил?» Гусев бесился: «Дура! Ты Мстислава Сергеевича спроси! Он подтвердит: синяя сама влезла в корабль! Никто не звал ее! Там же везде стреляли, бегали, она, как мышь, проскользнула в корабль, спряталась в тряпках. Ты посмотри, лет‑то ей сколько! Когда бы успел такую нажить?» Все равно синюю девчонку Маша не полюбила, забрал ее инженер Лось в свой домик на Охте для лишнего спокойствия, а Гусев на лекциях (если Маша присутствовала) так говорил: «Вот такие теперь девчонки в САСШ». Лживо указывал: они там голодают, если кожа не белая. В партийных кругах срывал аплодисменты. Маша постепенно простила, а инженер Лось молчал. И равильно делал. Когда Гусева взяли по делу «мракобесов», он тоже не спорил. Пришили Гусеву к/p, социальное разложение, добавили причастность к японской разведке. А когда копнули глубже, он признал и длительную секретную работу на марсиан. К тому же, в постельном белье у Гусева нашли при обыске английскую гранату «мильс», вечно у него что‑то валялось без дела. Измена родине (58‑1а), сношения с иностранцами (58‑3), шпионаж (58‑6). Чего тут спорить? Убедительно. Все свидетели по делу «мракобесов» указывали на Гусева как на злостного шпиона. Вот откуда у него японский патефон и зарубежные пластинки? А следователь тыкал в нос бумажками, отобранными у «мракобесов»: «О чем это, а? Какая Кафа? Какой такой морской порт?» Гусев ничего не скрывал, признался: он слышал от инженера Лося Мстислава Сергеевича, что был такой большой порт, только ныне весь ушел под воду. «Так‑так. Готовились, значит, встретить десант с боевых подводных лодок?» Ясный день, и к этому готовились. Сам Гусев, правда, об одном по‑настоящему жалел: когда его брали в домике на Охте, шла хорошая карточная игра, он не успел доиграть раздачу на висте. Итог: пятнадцать лет. Уже на Колыме пришили саботаж, невыполнение норм, злостную антисоветскую агитацию. Полковник
Гаранин свое дело знал: первую тридцатку в списке всегда отчеркивал ногтем. Вывели с другими такими же на отвал, но повезло: за секунду до выстрелов Гусев повалился на землю. Некоторые скатились к самой реке, тех, кто стонал и ворочался, добивали. Гусев не стонал и не ворочался, пришел в себя несколько позже. В сумерках дополз до знакомого лекпома, тот жил на отшибе в домике. Как раз за пару часов до расстрельной акции умер у лекпома вольнонаемный татарин Пугаев, документ все еще валялся в столе. «Забирай документ и вали отсюда!» Коротко пояснил: «Стремись к тепличникам. Они живут в стороне от трассы». Так случай вывел Гусева на, казалось бы, оставшуюся в прежней жизни девчонку.
«Пугаев! – крикнули из темноты. – Отпусти лейтенанта!»
Считали, наверное, что взял татарин лейтенанта Рахимова заложником.
Добавили: «И сам выходи!» Но Гусев отвечать не стал. Смотрел, как последние угольки нежно затягивало пеплом. Почти уже не светился разворошенный костерок, а мороз начинал прижимать. Настоящий – электрический, кусающийся. Майор Кутепов не торопился, знал: без огня беглецы на снегу протянут ну пару часов, не больше. А зажгут огонь – высветятся. Тишина так и каменела, так и наливалась предутренним морозом. Нигде ни шепотка, ни вскрика, Марс низкий, красный, ледяной. Ух, далеко, сплюнул Гусев. Не дотянешься. Ни до Марса, ни до Питера не дотянешься. Земной шар так и летит сквозь электрические поля. Правда, потом как‑то вдруг потускнело в небе. Может, замкнуло где‑то или само по себе скачалось электричество в океан без всяких проводов, кто знает. Чуть светились примятые небесные складки, зеленовато вспыхивали редкие снежинки. И глядя на кровавый блеск Марса, Гусев вспомнил, как с Машей… с женой… в необыкновенные далекие времена… как жили они вдвоем в большой комнате огромного, заброшенного дома… Дожди и непогода сильно попортили внутренность, но на резном золотом потолке среди облаков все еще летела пышная женщина с улыбкой во все лицо, а вокруг нее, как птенцы, – крылатые младенцы. «Видишь, Маша, – с любовью говорил Гусев, показывая на потолок, – женщина‑то какая веселая, в теле, и детей шесть душ, вот это – баба!» Еще там над золоченой, с львиными лапами, кроватью висел портрет старика в пудреном парике, с поджатым ртом, со звездой на кафтане. Ну прям генерал Топтыгин! И доносился издали перезвон часов…
«Кричи, Гусев! Замерзнем!»

4.

Снег струился теперь мелко, беззвучно, безостановочно – сухой, порхлый, будто вываливался прямо из воздуха. Не сахар и не мука, скорее, цементная пыль – тяжелый, без всякой красоты снег. И Гусев так же подумал: замерзнем… Скашивал потемневшие глаза на девчонку: ну, что твой комар… Даже на этапах ее не трогали, – чего трогать рыбью кость на засохшей сковороде?.. А этот карла, косился Гусев на лейтенанта Рахимова, нас в будущее зовет. Сколько можно? Что в будущем, что на Марсе – холодно, выстрелы и шишечки на лиственницах такие черные, что даже в потемках угадываются.
«Замерзнем», – сказал уверенно. И вдруг вспомнил, какое веселое было на Марсе солнце. Там весело покалывало виски, дышалось легко. Прищурился, прикинул, поглядывая на низкую кровавую звезду: вон как далеко побывал, никто не верит. Прикидывал про себя: вот сдам гражданина уполномоченного майору. Они там, в органах, все одинаковые, ни одного не жалко. Укажу, где взрывчатка спрятана. Общества для переброски боевого отряда на планету Марс в целях спасения остатков его трудящегося населения больше нет, какой смысл держать взрывчатку? Выйду, подняв руки, скажу: «Ладно. Берите меня. Всё знаю». Повезут в Ленинград, снова увижу развод мостов. В Смольном одобрят: «Вот вам и товарищ Гусев! Сам разоружился перед партией!» И так решат: «Вот тебе, товарищ Гусев, двести шашек, строй новый корабль, присоединяй Марс к советским республикам!» Это не кусок Польши оттяпать, – такое большое дело ответственные товарищи поддержат.
Лейтенант тоже прикидывал.
Полгода как на Колыме, отстал от живой жизни.
Не знал, например, того, что товарищ нарком Ежов недавно похоронил жену.
Правда, это не главное. Жена, бог с ней, она путалась со многими, даже с контрой, так что и не выдержала, покончила с собой. Засмолить ее в бочку да в море. Но смертью своей Евгения Соломоновна как бы помогала товарищу наркому. Арестованный все вины теперь смело мог валить на покойницу. Известно, у чекиста два пути – на выдвижение или в тюрьму. Вот и ходил теперь по камере Николай Иванович в Особой Сухановской тюрьме, просчитывал про себя, почему это тянет, почему еще не вернулся с Колымы верный лейтенант Стахан Рахимов? Топал по камере каменными сапогами, верил: вернется! Обязательно вернется! Опасность же вокруг! Кольцо вокруг страны сжимается, товарищ Сталин! Испанские республиканцы оставили Барселону, а фашисты вошли в Чехословакию. Смотрите, товарищ Сталин, смотрите на карту! Японцы точат на нас клыки, как крысы на краю унитаза. Словакия и Подкарпатская Русь провозгласили независимость. Все готовы перед фашистами лечь кверху лапками. «Рабы не мы». А кто рабы? Мы не рабы, рабы немы! Смотри‑ка, доходить начало. А то только в одном мелком чешском городке Мисртеке молодой капитан Павлик (рост бы его узнать) решился встретить огнем фашистов. А фалангисты Франко вошли в Мадрид. Нельзя ждать, никак нельзя! Мы не рабы. Мы большевики, мы не сдаем своих крепостей. Историю делают не з/к, прячущиеся по инвалидным командировкам, а мы – чекисты, элита нации, многажды проверенные, мытые всеми щелоками. Мы историю делаем, товарищ Сталин! Вот вернется верный лейтенант органов Стахан Рахимов, определим новый план действий. «Стаканчики граненые». Немыслимой силы взрывчатку получим в руки. Каналы – это потом, дворцы – это потом! Сперва осмысленно и направленно выжжем внешних врагов, потом пересажаем внутреннюю контру и только тогда в чистой незанавраженной стране вернемся к строительству чудесных каналов и величественного Дворца Советов, зальем в бетонный фундамент кости всех самых злобных отщепенцев. Чтобы крепче стоял дворец! Скоро лейтенант Рахимов вернется. Он обязательно вернется, товарищ Сталин! Не смотрите, что кулачки у нас маленькие…
«Гусев, гад! – выдохнул лейтенант. – Кричи же! Замерзнем!»
И подумал: да что за черт? Неужели мы только и умеем, что делать историю?

Дмитрий Тихонов
Ночь в кругу семьи
Рассказ

Никодим уже начал всерьез подозревать, что пару минут назад выбрал не тот поворот, когда впереди наконец показались наполненные желтым теплом прямоугольники окон. Свет фар мазнул по зарослям крапивы, выхватил из мрака покосившийся забор, уперся в припаркованные у самого крыльца машины братьев. Никодим, как и следовало ожидать, приехал последним. Он заглушил двигатель и вышел из машины, поднялся по скрипучим ступенькам, опираясь рукой о стену. Застыл перед дверью, такой же древней и изношенной, как и весь дом, не в силах заставить себя постучать. Они наверняка слышали, как он подъезжал, знали, что он уже здесь, и не было никакого смысла торчать на крыльце, чувствуя длинные, холодные пальцы ночи за воротником. Но решиться на этот последний шаг оказалось трудно – внутри, в уютных комнатах, кисло пахнущих старыми коврами, его не ждало ничего хорошего.
Позади раздался шорох. Никодим вздрогнул и обернулся, хотя прекрасно понимал, что для серьезных опасений время еще не пришло. Несколько мгновений вглядывался он в сплошную черноту за стволами яблонь, полукругом стоявших вокруг крыльца, потом вздохнул и, вновь повернувшись к двери, несколько раз ударил костяшками пальцев в посеревшую от времени доску.
Ему открыла сестра. За пять с половиной лет, прошедших со дня их последней встречи, она сильно постарела: на худом загорелом лице заметно прибавилось острых углов и неровных, подрагивающих линий, в коротко остриженных волосах серебрилась проседь. Но широкая коричневая юбка и выцветшая кофта, казалось, были те же самые, что и пять лет назад.
– Приехал, – прошептала она, встретившись с ним взглядом. – Здравствуй, Никодим.
– Здравствуй, Вера, – он заставил себя улыбнуться, хоть и чувствовал, что получается неискренне. – Как вы тут?
– Тебя ждем.
В этом сомневаться не приходилось. Слишком многое зависело от его приезда. Весь следующий день зависел от его приезда. А это должен быть очень важный день.
– Ну, вот он я, – сказал Никодим и, обняв сестру за плечи, прошел мимо нее вглубь дома. В сенях все такое же нагромождение старья вдоль стены: давным‑давно вышедший из строя телевизор, огромный радиоприемник, куча тряпья, лыжные палки, самовар, какие‑то пыльные коробки и ящики. Кажется, со времен его детства ни один предмет не сдвинулся с места, даже пыли не прибавилось.
Миновав короткий коридор, он попал в жилую часть дома. Небольшая комната, что‑то вроде гостиной или столовой: посередине стол с электрическим самоваром, который не включали уже лет десять, у одной стены диван, у другой – комод и зеркало. Над столом висит старое радио, над комодом – несколько больших черно‑белых фотографий в рамках. Молодые, улыбающиеся лица, давно вышедшие из моды прически. За столом сидели братья, Федор и Еремей, между ними стояла початая бутылка водки, настолько дешевой, что от одного взгляда на этикетку у Никодима свело живот. Однако это была наименьшая из его проблем. Пожав братьям руки, он опустился на свободный стул. Вместо скатерти на столе лежала клеенка, покрытая полустертыми изображениями парусных кораблей. В детстве, сидя за этим столом, он придумывал каждому кораблю название и капитана, сочинял истории об их плаваньях, о бесчисленных приключениях в далеких морях – и двое заросших щетиной мужиков, что сейчас недоверчиво смотрели на него, в те времена слушали эти истории, раскрыв рты. В конце концов, он был старшим, и в его обязанности входило развлекать своих братьев. У старших всегда больше обязанностей.
– Ну, – сказал он наконец. – Что случилось‑то?
Федор пожал плечами, взглянул тоскливо на бутылку, начал рассказывать:
– Да ничего особенного не случилось. Отошел батя тихо, просто, без мучений. Верка вон на закате, как обычно, спустилась вниз белье ему поменять, а он и не дышит уже. Сердце, наверно. Хотя он на него никогда не жаловался…
– Тут без разницы, – сказал Еремей. – Мог и не жаловаться, а проблемы были. Сам знаешь, возраст ведь. Не угадаешь, отчего.
– Где он сейчас?
– Внизу, где же еще. Мы не вызывали ни врачей, ни кого‑то другого. Когда утро наступит, тогда и вызовем. Надо сначала, чтоб все уже готово было.
– Ясно.
– Сам‑то как? – спросил Еремей.
Никодим поежился. Вопрос не имел отношения к его жизни, к оставшемуся в городе рекламному бизнесу, к новой трехкомнатной квартире, к женщине, с которой он эту квартиру делил, – только к его планам на будущее. На самое ближайшее будущее.
– Нормально, – ответил он. – В полном порядке.
– Сделал все нужные распоряжения?
– Эх… пока нет.
– Почему?
– Не успел, – соврал Никодим. – Как только вы мне позвонили, я тут же прыгнул в машину и поехал сюда… чтобы успеть к рассвету.
– Долго ехал, – сказал Федор и ткнул пальцем в непроглядную тьму за окном. – Рассвет должен был наступить десять минут назад.
– Семь, – поправил его Еремей. – Точнее, пока шесть с половиной. Но это в нашем часовом поясе. Кое‑где задержка уже гораздо серьезнее.
– Скоро те, кто поумнее, начнут догадываться, что вся их гелиоцентрическая хрень не стоит даже бумаги, на которой напечатана, – пошутил Никодим, но улыбок на лицах братьев не увидел. Они ждали, когда он перейдет к делу.
– Бледные уже появились? – спросил он, чтобы еще хоть на несколько мгновений оттянуть те ужасные слова, которые предстояло ему произнести.
– Вроде бы еще нет. Мы, по крайней мере, ничего не почувствовали. В любом случае, сначала они придут сюда и сделают так, чтобы ночь больше не закончилась.
– Да, отец говорил, у них хватит ума найти это место в первую очередь.
– Вот именно, – Федор пристально посмотрел на Никодима. – Зачем тянуть резину?
– Поставь себя на мое место и поймешь, зачем. На это просто невозможно решиться.
– Ты на своем месте, а я – на своем, – ответил Федор. – И переставлять нас не надо. А решимости у тебя всегда было побольше, чем у меня с Еремой вместе. Пошли…
– Погоди. Давай хоть по рюмке опрокинем. За отца.
– Хорошо, – Федор повернулся к окну, всмотрелся в стиснутый белой рамой мрак. – Звезды начали гаснуть. Но выпить мы успеем.
Из этой фразы получился бы прекрасный рекламный слоган, успел подумать Никодим, пока брат разливал спиртное. «Утро больше не наступит, но у нас еще есть время, чтобы насладиться водкой Такой‑то». Отличное завершение для карьеры. Он поднял свою рюмку, наполненную до краев.
– За отца, ребят. Он был хорошим человеком и сделал для людей настолько много, что они никогда не смогут понять и оценить этого.
– Точно, – согласился Ерема, а Федор просто кивнул.
Они выпили. Никодим сморщился от ацетоновой горечи, но проглотил.
– Ну и палятина, – пробормотал он, протягивая руку к пакетику с сушками, лежащему под самоваром. – Не могли что‑нибудь подороже найти?
– Времени не было, – отрезал Федор. – И разницы все равно никакой. Пойдем.
– Стоп. Дай мне еще минуту– бабу свою предупредить хоть.
– Черт… лады, только минуту.
– Ага.
Доставая сотовый из кармана джинсов, Никодим поднялся со стула.
– Ты куда? – прищурился Федор.
– В сени. Позвонить.
– Отсюда звони. Родня все‑таки, нам нечего друг от друга скрывать.
– Боишься, что сбегу? – с кривой улыбкой спросил Никодим. – Да?
– Времени нет, – невозмутимо ответил Федор. – Звони быстрее.
Никодим сел на диван, думая, что, пожалуй, был бы вполне в состоянии сбежать, если б вышел в сени: просто выйти на улицу, сесть в машину и уехать прочь отсюда. Без труда. Без угрызений совести. Он набрал нужный номер и поднес телефон к уху. Длинные гудки следовали один за другим, а человек, сочинивший за свою жизнь великое множество привлекательной лжи, никак не мог придумать, что ей сказать. «Дорогая, прощай, я получил наследство»? «Извини, любимая, я должен уехать навсегда по семейным обстоятельствам»? Обманывать на прощание не хотелось, но правду она не сумела бы ни осознать, ни принять. После очередного гудка Никодим прервал вызов и выключил мобильник, мысленно поблагодарив судьбу за то, что уберегла его от совершения очередной, и наверняка последней, ошибки.
– Спит, значит, – объяснил он братьям. – Не буду будить.
– Может, так оно и лучше, – Федор поднялся, тяжело опершись руками о стол, и Никодим понял, что бутылка была далеко не первой за эту ночь. – Давайте уже к делу, а…
Они прошли в следующую комнату, отделенную от первой лишь застиранной желтой занавеской. Вера и Еремей отодвинули в сторону стоявший в углу массивный сундук, Федор поднял крышку находившегося под ним люка. Сестра спустилась первой, привычным жестом включила в потайном подвале свет.
Ну, теперь все, сказал себе Никодим, вот и он, тот самый конец пути, о котором столько всего сказано и написано, что любые слова покажутся банальностью. Сейчас он исчезнет под скрипучим полом дома, в котором когда‑то вырос, и жизнь прекратится. Во всяком случае, то, что он привык считать жизнью.
Внизу царил сумрак – одинокая лампочка под потолком не могла разогнать забившиеся в углы тени. Вдоль стен тянулись полки, уставленные разнокалиберными пузырьками, коробками и пачками пожелтевших газет, потолок пересекал толстый кабель, под ногами лежал давным‑давно вылинявший ковер. Вот оно, его наследство, его имение, перешедшее по всеобщему закону от отца к старшему сыну.
Предыдущий владелец этого великолепия покоился тут же, лежал в дальнем углу на одеяле. Никодим не сразу узнал усохшего, крохотного человечка с ввалившимися щеками и длинными седыми волосами. Какими тонкими стали его пальцы и шея, как заострились нос и подбородок – вот оно, его будущее.
Посреди подвала стояла узкая кровать с металлической спинкой, застеленная свежим бельем.
– Не волнуйся, – пробормотал Еремей. – Мы все новое положили, даже матрас.
– И сама конструкция удобная, – добавил Федор. – Еще с полгода назад старую сетку выкинули, поставили вместо нее каркас специальный… опроте… орпоте… тьфу, как его…
– Ортопедический, – сказала Вера. – Для спины полезно.
– Во‑во, орпотедический. Я сам пробовал на нем – сплошное удовольствие.
– Вентиляция тут тоже новая, – Еремей указал куда‑то в темный угол за телом отца. – В начале весны поменяли. Теперь тут всегда чистый свежий воздух.
Они готовились, понял Никодим, давно готовились к тому, что произошло сегодня. Король умер, да здравствует король! И теперь тут все для его удобства, все для того, чтобы он смог пронести бремя на себе как можно дольше, избавив их самих и их детей от подобной участи.
– Давай это… приступай, – сказал Федор, положив ему руку на плечо. – И так уже опаздываем. А мы пока батю наверх отнесем, вызовем, кого надо. Хлопотный предстоит денек.
Никодим попятился.
– Нет, постойте, – сказал он, чувствуя, что язык едва слушается. – Я не могу. Нет. Не сейчас. Слишком все быстро, слишком неожиданно.
– Неожиданно? – Федор удивленно вытаращился на него. – Можно подумать, ты не знал, чем все закончится! Это обязанность нашей семьи, и ничего нельзя изменить! Ты должен, потому что должен.
– Семьи? Да, наверно. Но это вы – семья. Жили рядом с отцом, помогали ему, ухаживали за ним. А я вылетел из гнезда уже очень давно. Потерял связь, научился быть сам по себе. Я больше не в семье.
– Хватить ныть! Видишь, что снаружи творится?
– Ничего не изменится, если вместо меня за это возьмется кто‑то из вас. Никакой разницы! А я… я не хочу бросать свою жизнь.
– Никакой разницы? Ты же старший, у тебя голова специальным образом варит. Так ведь в каждом поколении было – первенец получает дар, а все остальные должны его обслуживать. Жизнь, которую ты так не хочешь бросать, она же не сама по себе выстроилась, это чистая наследственность, ничего больше. Но ты, кстати говоря, не очень разумно ею распорядился.
– Как бы ни распорядился, она моя!
– Ошибаешься! Твоя жизнь принадлежит всем!
Еремей шагнул к нему, но Никодим оттолкнул брата и, повернувшись, в три шага взлетел вверх по лестнице. Захлопнул ногой люк, с удовлетворением услышав, как выругался внизу Федор, получив доской по макушке, рванул к выходу. Свободен! К черту этих людей, к черту этот сраный убогий домишко, к черту происходящее снаружи. Один из братьев займет его место, а он будет далеко. Вообще не стоило приезжать.
Никодим схватил мобильник и успел краем глаза увидеть, как позади из вновь открывшегося люка поднимается Еремей с двустволкой в руках. Совсем поехала крыша, не иначе. Страх плеснулся мягкой волной на самом краю сознания, разбился о твердые камни уверенности в том, что брату не хватит духа выстрелить в него.
Он выбежал в сени, отодвинул засов на двери, распахнул ее и успел сделать два шага по крыльцу, прежде чем в отблесках света из окон увидел тех, кто ждал снаружи. И тогда волна уже не страха, но чистого, ледяного ужаса взбурлила, поднялась и хлынула в его разум, сметая все на своем пути. Иссиня‑белые, губчатые, искаженные тьмой тела, тонкие трехпалые лапы, черные провалы глаз и беззубых ртов. Они были огромны, круглые головы их поднимались над крытой шифером крышей, и когти размером с Никодимову ладонь бесшумно скребли по замшелым бревенчатым стенам.
Он застыл на месте, не в силах заставить себя ни кричать, ни двигаться. Мгновение и вечность поменялись местами, и время исчезло, оставив вместо себя лишь высокие фигуры, белеющие в окружающем мраке.
– Назад! – рявкнул за спиной Еремей, и Никодим послушался, отшатнулся от тянущейся к нему гигантской ладони цвета первого снега. В тот же миг крепкие руки схватили его за плечо и воротник, втащили в сени, а брат, оказавшийся рядом, выстрелил из обоих стволов в приближающееся существо.
Грохот, вспышка и то, что она на долю секунды выхватила из темноты, привели Никодима в чувство. Он поднялся на ноги, бросил запиравшим дверь братьям:
– Я в подвал! – и со всех ног кинулся внутрь дома.
Он почти миновал первую комнату, когда окно с треском провалилось внутрь, рассыпавшись дождем осколков стекла и обломков рамы, впустив трехпалую лапу, увернуться от которой Никодим не сумел. Скользкие, пористые, заплесневелые пальцы прижали его к полу, один из когтей разорвал кожу на плече, жуткий холод обжег тело. Воздух жалким всхлипом вырвался из груди, и он знал, что вот‑вот умрет, но подоспевшие братья выручили его – Федор полоснул по одному из пальцев тяжелым кухонным ножом, а Еремей, успевший зарядить лишь один патрон, выстрелил в дыру, оставшуюся от окна. Жидко вздрогнув, приподнялась лапа, и, выскользнув из‑под нее, Никодим на четвереньках все‑таки добрался до люка, скатился вниз по ступенькам. Кто‑то из братьев захлопнул крышку сразу за ним.
Вера стояла у кровати, в ужасе глядя на него широко распахнутыми глазами. Никодим заковылял к ней, чувствуя, как острая боль в плече миллионами острых гвоздей расползается по телу.
– Давай, доставай самое мощное что‑нибудь, – сказал он сестре. – Чтоб сразу вырубило.
– А как же? – она указала на струящуюся по его рукаву кровь.
– Ничего. Заживет. Говорят, сон лечит…
Он отбросил в сторону одеяло и улегся на кровать, пачкая чистые простыни красным. Наверху шумело и трещало – ломались стены, рушилась сминаемая безжалостными руками крыша, громыхали выстрелы Еремеева ружья и раздавалась отборная матерщина Федора. Братья справятся, братья выдюжат. Ему бы не подкачать.
Вера склонилась над ним со шприцом. Укола он не почувствовал, только боль в плече сразу смягчилась, ослабила хватку.
– Я не знаю, смогу ли, – облизав губы, сказал Никодим. – У меня всегда было плохо с такими вещами.
Сестра погладила его по щеке и исчезла из поля зрения. Он хотел позвать ее, но тут потолок перед ним качнулся, поплыл, растворился в свете лампы, и тогда он поднялся над собой, высоко‑высоко в небытие, охватывая все и вся вокруг…
Наверху все стихло. Вера, сделав несколько шагов к лестнице, оперлась спиной о стену и сползла на пол, не в силах заставить себя подняться. По щекам ее текли слезы.
А Никодим улыбался. Он спал, и ему снилось, как далеко на востоке окрашивается алым край неба.

Константин Ситников
Роззи
Рассказ

1.

Ольга позвонила в половине десятого. Иван сидел в баре и пил шнапс. Перед ним стояло пять стаканчиков, и четыре из них были уже пусты.
– Пупсик, я соскучилась. Ты совсем забыл свою киску.
– Всё зависит от тебя. Ты нашла мне кого‑нибудь?
– Ну пупсик! – заныла она. – Сейчас лето, все разъехались. Но я обязательно что‑нибудь придумаю. Ты мне веришь?
Он молчал, глядя на последнюю порцию. В кармане оставалась горсть евроцентов, а ещё надо было как‑то добираться до дома. В последнее время ночное метро в Вене – место небезопасное.
– Ты меня слышишь, пупсик?
– Слышу.
– Почему бы тебе не приехать ко мне? – в её голосе появились воркующие нотки. – Мы бы славно провели вечерок. Помнишь, как раньше?
Слушая это грудное контральто, можно было подумать, что говорит роскошная блондинка, не молодая, но ещё вполне ничего. Иван прикрыл глаза, и в памяти всплыло фантасмагорическое видение – жирная, раздувшаяся, бородавчатая жаба с младенческими ножками и ручками, беспомощно торчащими из безразмерного сарафана, – жертва генетического уродства. Да, были времена, он ублажал её. Это были очень плохие времена, он сидел на героине и ночевал на старых станциях метро, не оборудованных видеонаблюдением. Она вытащила его из этой пропасти, нашла жильё, обеспечила работой. Какой‑никакой, а работой. Неожиданно он ощутил укол вины. Она нуждалась в нём, и было, наверное, жестоко к ней так относиться. Но он ничего не мог с собой поделать.
Он открыл глаза – четыре пустых стаканчика и один полный.
– Почему ты молчишь?
– Поговорим, когда ты найдешь мне работу, – сказал он и нажал отбой.
Не успел он допить водку, как трубка снова заелозила по столу.
– Ну что ещё? – спросил он.
– У меня есть работа. Только…
– Только?
– Я не совсем уверена… Это не мой клиент. Меня просили помочь…
– Во что ты меня втягиваешь? Если это малолетки…
– Нет‑нет, – поспешно сказала она. – Ты же знаешь, я не конфликтую с законом. Это мужчина…
– Я не сплю с мужчинами.
– Господи, конечно, нет! Он был женат, у него есть дети. Сейчас живёт с сестрой и вполне доволен жизнью.
– Тогда что? Они хотят, чтобы я смотрел, как он трахается с сестрой?
– Фу, пупсик. Что ты такое говоришь! Просто ему нужна помощь. Эта его сестра… ну, в общем, она больная. Подробностей я не знаю. Но если хочешь, я позвоню ему и всё устрою.
«Дура, – с неожиданной злостью подумал он, – мне нужна работа. Любая работа, за которую заплатят деньги». Но вслух он сказал:
– У меня не хватит на такси.
– Ничего, у меня такси‑кард. Всё будет оплачено… Ты сейчас где?
Он сказал.
– Оставайся на месте и никуда не уходи.
По дороге она дала ему полную инструкцию. Клиента зовут Петер. Ему под пятьдесят, средней руки рантье. Лет пять назад он попал в аварию и стал инвалидом. Родители давно умерли, оставив ему и его сестре дом с зимним бассейном во Флоридсдорфе и небольшой капиталец в ценных бумагах. Сестру зовут Розвита, ей за сорок. Она малость того, повёрнута на смазливых мальчиках, несколько раз её приводили в полицию за домогательства.
В прошлом году по решению суда помещали в психиатрическую клинику для принудительного лечения. Петер держит её взаперти, а чтобы она не лезла на стенку, приглашает время от времени мальчиков по вызову.
– Теперь понимаешь? – сказала Ольга. – Клиент не хочет выносить сор из избы. Так что обо всём, что там увидишь, молчок.
– Это понятно, – нетерпеливо сказал Иван. – А что, она совсем ненормальная, эта его сестра? На меня с вилкой не кинется?
– Упаси боже!
– Вот именно. Потребую надбавки.
– Только не зарывайтся… Пупсик?
– Ну, что ещё?
– Ты… когда будешь на ней… думай обо мне, пожалуйста. Ладно?
Господи! Ну что за бабы!
Когда такси укатило, Иван бросил в рот пару мятных леденцов (пследнее дело являться к клиенту с перегаром изо рта) и нажал кнопку домофона.
– В‑входите, – пригласил заикающийся мужской голос. Калитка автоматически открылась.
Дом был двухэтажный, с верандой. «И где тут, интересно, зимний бассейн? Гараж на две машины вижу…» Иван поднялся на крыльцо. Стеклянная, зашторенная изнутри дверь была приоткрыта, в холле слышались голоса. Иван постучал для порядка и заглянул внутрь. Ярко освещённый холл был пуст, на стене бормотал большой плоский телевизор.
Показывали сюжет о хиссслах, как они появились из глубин космоса в своих прозрачных колпаках… жуткие и безмолвные… Ну и наделали они переполоху тогда, в две тыщи десятом! Все только о них и говорили, как с ума посходили…
– П‑проходите, – послышалось откуда‑то сверху.
Иван поднял голову. С балкончика на него смотрел мужчина на инвалидной коляске. Мужчина махнул рукой в кожаной перчатке без пальцев и крикнул:
– П‑погодите минуту. Я с‑сейчас спущусь.
Иван услышал, как стукнула дверца лифта, зашлёпали тросы. Через полминуты появился хозяин дома. Если ему и было под пятьдесят, то очень давно. Во всяком случае, выглядел он на все шестьдесят пять. Лицо помятое и небритое, веки воспалённые, глаза испуганные. И пахло от него почему‑то водорослями и тухлыми моллюсками.
– Петер? – сказал Иван.
– Д‑да. А в‑вы Иван. В‑верно? – его взгляд скользнул в сторону, он провел по губам кончиком языка. – В‑ваш администратор… Ольга, к‑кажется… звонила мне. Вас ввели… в курс д‑дела?
На мужчине были обрезанные джинсы, несвежая рубашка в сине‑красную клетку и пожелтевшие белые носки. Между ног торчало горлышко бутылки.
– В общих чертах. Ваша сестра…
– Розвита, – торопливо вставил мужчина. – Её з‑зовут Роз‑вита. Б‑близкие зовут её Роззи.
Замечательно! Нас, кажется, приглашают в близкий круг. Знакомьтесь, а это Иван, член семьи. Можно просто – член… Но почему он так нервничает?
– Петер, – решительно начал Иван, – Ольга рассказала мне немного о вашей сестре. Ей, скажем так, не хватает общения.
– Да‑да, – закивал мужчина. – Как верно вы заметили. Общения! Ей именно не хватает общения. – Он даже заикаться перестал, обрадованный тем, что Иван так хорошо всё понял.
– Ну разумеется, – повторил Иван, – нам всем порой не хватает общения. Вот для того и существуют друзья. Поверьте, это дорогого стоит.
Мужчина моргнул, его губы дрогнули.
– Если в‑вы насчет оплаты, Иван, то об этом н‑не беспокойтесь. Чем‑чем, а уж этим в‑вы останетесь д‑довольны. Они очень х‑хорошо платят.
– Они? – насторожился Иван.
Мужчина хлопнул себя чёрной перчаткой по лбу и рассмеялся.
– Ч‑что это я, с‑совсем заговариваться стал. Не желаете г‑глоточек? – Он достал бутылку, качнул ею в воздухе. Это был шнапс, кажется яблочный. – Н‑нет? А я в‑выпью с в‑вашего позволения. – Он ловко отвинтил крышку и присосался прямо к горлышку. Надолго. Иван стоял и смотрел, как подскакивает и возвращается на место его щетинистый кадык. – Вот так! – Мужчина поставил пустую бутылку на пол, вытер мокрые губы пальцами, обтер их о грудь. – Ну что, Иван, идём к нашей Роз… ик!.. зи?
Он залихватски развернулся – сбитая колесом бутылка весело покатилась по полу. Они прошли в армированную дверь чёрного стекла и начали спускаться по длинному, идущему под уклон коридору в полуподвальное помещение. В конце коридора была ещё одна, матово‑стеклянная, дверь. На потолке играли голубые блики от подсвеченной воды.
– В‑вот мы и п‑пришли, – возвестил Петер. – З‑зимний бассейн. В п‑подвале, н‑не плохо п‑придумано? – На его лице появилось выражение озабоченности. – У вас есть ч‑что‑либо острое? Н‑нож, пилка для ногтей? Рыболовный к‑крючок? В‑вы уверены? В таком с‑случае, с‑сделайте одолжение. Д‑дайте сюда ваш с‑сотовый.
Он сунул сотовый Ивана к себе в нагрудный карман. Показал рукой в перчатке на стеклянную дверь.
– Н‑ну, удачи!
Посторонился, пропуская Ивана.
Иван вошёл в помещение бассейна. Дверь с щелчком закрылась за его спиной. В лицо пахнуло кислой вонью, от которой мгновенно заслезились глаза. Водоросли и тухлые моллюски… Над подсвеченной снизу водой стоял холодный туманец. Господи, ну и местечко! Иван огляделся. Ну и где он, наш изнывающий от страсти суповой набор?
Что‑то зашуршало под ногами. Он глянул вниз, содрогнулся от омерзения. Это была серая бородавчатая змея с острым, чувственно изогнутым кончиком. Она выползала из бассейна, жадно шарила по кафелю, извивалась… Изнанка у неё была серо‑жёлтая, с двумя рядами грязно‑белых, как мездра поганки, присосок.
Показалась вторая змея, потом третья. Они уцепились за гладкую поверхность, и мешковатое тело приподнялось из бассейна. Оно было некрупное, размером с полуспущенный клеёнчатый мяч‑глобус. У него был острый чувственный клюв. Два круглых жёлтых глаза уставились на Ивана в упор. Взгляд их завораживал. Только когда что‑то холодное и липкое коснулось ноги Ивана, он пришёл в себя.
Над бассейном торчало уже четыре или пять серых щупалец, самое любопытное (или нетерпеливое) осторожно, словно пробуя на вкус, обвивало ногу Ивана. Присоски, мягкие на вид, оказались жёсткими, как тёрка. Невероятное отвращение заставило Ивана отдернуть ногу. Клеёнчатый мяч перевалился через борт бассейна и смачно шлёпнулся на плитки пола. Звук был, как от мокрой пощёчины.
Неожиданно послышался резкий шипящий звук, как будто прохудился пожарный шланг:
– Хис‑с‑сл…
Вздулись и лопнули пузыри в луже, образовавшейся на полу.
– Хис‑с‑сл… хис‑с‑сл…
Ну конечно же! Как он сразу не догадался! Но ведь хиссслам, кажется, запрещено находиться на Земле…
Борясь с приступом тошноты, Иван вышел в коридор и остановился, чтобы собраться с мыслями и сообразить, что делать дальше.
Конечно, Петер всё знал, он сам всё и подстроил. Никакой больной сестры нет, это предлог, чтобы заманить Ивана в ловушку. Но зачем? Разве хиссслы занимаются сексом с людьми? Этого Иван не знал, и проверять, так ли это, у него не было ни малейшего желания.
Но Петер! Хорош гусь! А ведь его, пожалуй, можно поприжать. Нелегальное сотрудничество с хиссслами – это же пожизненный срок. Теперь он у меня двумя сотками не отделается!
Армированная дверь чёрного стекла была заперта. Иван прижался лицом к стеклу, прикрыв его с обеих сторон ладонями. Ярко освещённый холл выглядел как аквариум с распывчатым пятном света – плоским экраном телевизора. Петер сидел на своей инвалидной коляске и смотрел телевизор. Телевизор громко, очень громко разговаривал.
– Эй, босс! – позвал Иван.
Ноль внимания.
– Петер! Открывайте, чёрт вас подери! – Иван забарабанил в дверь кулаками.
Мужчина по коляске пошевелился, кажется, повернул голову.
– Открывайте, какого чёрта!
Мужчина поднял руку к уху, покачал головой. Типа ничего не слышу.
Ах так! Ну подожди!
Иван развернулся и принялся лягать дверь пятками. Телевизор заорал ещё громче. Иван лягал – телевизор орал. Так продолжалось минут пять. Наконец Иван выдохся и тупо уставился на дверь.
Петер явно не собирался его выпускать. Телефон забрал… Ну, Ольга! Ну, спасибо тебе за хорошего клиента! Но чего Петер от него хочет? Чтобы Иван выполнил свою работу? И что потом? Его отпустят? Держи карман…
Иван пошёл обратно в бассейн. По пути он вспоминал всё, что знал о хиссслах, особенно об их анатомии. Знал он очень немного.
Хисссл лежала там, где он её оставил. Она приобрела багровый цвет, глаза прикрыты дряблыми веками, клюв судорожно стиснут. Изредка в луже возле него вздувались и лопались пузыри. Она больше не издавала характерный звук, который дал название этим разумным моллюскам. Стараясь дышать через рот и только верхушками легких, Иван наклонился над осьминожихой и стал думать, как помочь ей. Смутно припомнилось, что хиссслы не могут долго находиться на воздухе, испытывая что‑то вроде кессонной болезни. Они даже путешествуют в специальных автоклавах с водой…
Иван брезгливо прикоснулся к бугристой коже, по цвету и на ощупь она была, как сырая свинина. Собравшись с духом, он взялся обеими руками за это сырое мясо и торопливо сбросил его в бассейн. Послышался всплеск, и всё снова затянуло кислым туманцем.
Через час Петер выпустил его.

2.

Спустя неделю Ольга позвонила и сказала:
– Тебя разыскивает один клиент. Помнишь Петера? Похоже, его сумасшедшая сестричка в тебя влюбилась.
– К Петеру не поеду, – отрезал Иван.
– Он предлагает двойную оплату. Говорит, что ничего не надо будет делать. Просто посидеть с Роззи, пообщаться…
– Ага, – сказал Иван, – как в прошлый раз.
– А что было в прошлый раз? – насторожилась Ольга.
– Неважно, проехали. Какого чёрта? Ты что, не можешь найти мне нормальной работы?
– Ну, пупсик, – заныла Ольга. – Ну пожалуйста. Я уже обещала…
– Нет. Я сказал: нет.
Вечером Иван, ругая себя последними словами, звонил в дом Петера.
На Петере были всё те же обрезанные джинсы и несвежая клетчатая рубашка. И всё так же от него воняло водорослями и тухлыми моллюсками.
– Телефон не отдам, – с порога заявил Иван. – Деньги вперёд. И попробуйте только дверь закрыть, как в тот раз. За дела с хиссслами знаете что бывает?
Петер успокаивающе поднял руки в кожаных перчатках без пальцев.
– Х‑хорошо, х‑хорошо, Иван, что вы так с‑сразу? Я с‑сам их терпеть н‑не могу. А что д‑делать? Ж‑жить‑то н‑надо как‑то.
– И вообще, – сказал Иван, – куда вы девали свою сестру? Не хочу, знаете ли, участвовать в мокрых делах.
– А я разве н‑не говорил? – удивился Петер. – Она в‑в Зальце, у т‑тёти.
– Ну‑ну, – сказал Иван. – А тётя сидит в бассейне, и разит от неё, как от дохлой устрицы.
– Н‑ну зачем в‑вы так? – укоризненно сказал Петер. – Д‑да, х‑хиссслы н‑не такие, как мы, н‑но они вполне п‑приличные люди. – Он хохотнул. – Каков к‑каламбур! Идите, Иван, и н‑ничего не б‑бойтесь. К‑кажется, в‑вы ей п‑понравились.
В зимнем бассейне всё было по‑прежнему, холодный туманец лип к телу, от кислой вони слезились глаза. У края бассейна стоял полосатый, неуместно яркий шезлонг, и Иван сел в него. Серых щупалец видно не было, но Иван чувствовал, осьминожиха где‑то рядом.
– Здравствуйте, – произнёс откуда‑то сверху глубокий женский голос.
Иван покрутил головой, заметил два крошечных динамика на стенах, под самым потолком.
– Благодарю, что пришли.
Голос был искусственный, синтезированный. Казалось, он доносится отовсюду разом, и это сбивало с толку.
– Простите, что напугала вас тогда, – продолжал голос. – Я не предполагала, что мой вид вызовет у вас такую реакцию. Я вам… противна?
– Да нет, – соврал Иван, стараясь не крутить головой, – с чего вы взяли? Просто я никогда в жизни не видел хиссслов. Я, наверное, тоже кажусь вам уродом, – добавил он, чтобы польстить осьминожихе. И только потом сообразил, что выдал себя с головой.
– Значит, я для вас урод? – печально проговорила она. Просто удивительно, как это компьютеру удается вложить в синтезированный голос столько эмоций. – А вы мне сразу понравились. Еще когда я выбирала вас в интернете по каталогу. Вы хотите уйти?
– Думаю, что нет. Вы сильно ударились в тот раз?
– Ничего, благодарю вас.
– Я не хотел причинять вам боль…
– Я сама во всём виновата. Мне не надо было прикасаться к вам. Надо было дать вам привыкнуть. Правда?
– Ага, – согласился он, – типа того. Человек ко всему привыкает, дайте только время.
– Мне кажется, вы правы, – сказала она. – Человек – странное существо. Вот, например, вы. Вы ведь не хотите быть здесь. Почему же вы не уходите?
– Это моя работа.
– А что даёт вам ваша работа?
– Как что? – не понял Иван. – Деньги, чтобы жить. Я имею в виду, нормально.
– А если я дам вам денег, чтобы вы могли жить нормально. Тогда вы уйдете?
Иван уставился в потолок, на котором перемещались голубоватые блики.
– Что‑то я не пойму, – сказал он, – чего вы от меня хотите?
– Я хочу понять вас. Не вас конкретно, а вас, людей вообще. Так как насчёт моего предложения?
– Это было предложение? – сказал Иван. – Я думал, это был вопрос.
– Нет, это было предложение. Я предлагаю вам деньги. Вы можете взять их в сумке шезлонга. Столько, сколько хотите.
– Нуда, – усмехнулся Иван, – а потом Петер заявит в полицию, и меня арестуют как вора. Лучше уж я отработаю эти деньги. Тем более, что я начал уже привыкать к вам.
Она несколько мгновений молчала, потом динамик сказал:
– Как хотите. Знаете что, Иван? Вас ведь так зовут? Я думаю, вы клевещете на себя. Вы не из‑за денег занимаетесь вашей работой. Во всяком случае, не только из‑за денег. Вам нравится помогать людям.
– Гы, – сказал он. – Никогда не слышал ничего смешнее. Вы и вправду ничего не понимаете в людях. Кстати, как вас зовут? У вас есть имя?
– Да, конечно. Меня зовут Хисссл.
– Я думал, это общее название. Разве не так?
– Так. Мы, хисссл, называем себя хисссл. И меня тоже зовут – Хисссл.
– Забавно. Это всё равно что меня назвать Человеком. А других хиссслов как зовут?
– Хисссл.
– Что, всех зовут Хисссл?
– Да, всех. Ведь они тоже хисссл.
– Как же вы различаете друг друга, если всех зовут Хисссл?
– По вкусу. А вот как вы различаете двух людей с одинаковым именем, для меня до сих пор остаётся загадкой.
– Смешно, – сказал Иван. – Можно, я буду называть вас Роззи?
– Роззи?
– Ну да, так зовут сестру Петера. Вообще‑то её зовут Роз‑вита, но для близких она Роззи. Вы ведь хотите, чтобы мы стали близки друг другу?
– Да, я хотела бы этого. А вы, Иван?
– Ну конечно, – как можно искренней сказал он.
– Значит, вы уже привыкли ко мне?
– Ну, типа да.
– Значит, я могу показаться вам? – спросил голос. – Вы не испугаетесь?
– Да уж постараюсь.
– Я показываюсь, – предупредил голос.
И она показалась. Всплыла со дна бассейна, как кошмарное виденье. Полуспущенный клеёнчатый мяч‑глобус с серо‑жёлты‑ми пупырчатыми щупальцами. Острый клюв влажно подёргивается, два круглых жёлтых глаза смотрят в упор. Пришелец из глубокого космоса, чужой, хисссл. Странно, Иван не испытывал к ней никакого отвращения. Вот уж действительно, человек привыкает ко всему.
Он настроил себя на рабочий лад.
– Что вы хотите, чтобы я сделал? Вообще, как у вас это происходит?
– Вы имеете в виду секс? – клюв беспорядочно подёргивался, совершенно не в такт глубокому женскому голосу из динамиков.
– Ну да.
– Хисссл практикуют оральный секс.
Что ж, могло быть и хуже. Например, если бы хиссслы практиковали секс с последующим пожиранием самца.
– Кажется, я правильно сказала? Оральный – это устный, относящийся к речевому общению?
– Типа того.
– Ну вот, – удовлетворённо сказал голос. – Хиссслы практикуют секс путём речевого общения. Что вы так смотрите? Я что‑то не так сказала?
– Да нет, всё так, – поспешно сказал Иван. – А разве хиссслы не практикуют секс путём совокупления?
– Вы имеете в виду трение гениталиями двух разнополых особей?
– Ну да.
Хисссл издала булькающий звук, должно быть, смеялась.
– У хисссл нет деления на мужской и женский пол. Мы, хисссл, самозарождающиеся. Нам не нужна чувственная стимуляция для продолжения рода. А сексуальное наслаждение мы получаем путём речевого общения. У вас, людей, всё не так. Вы очень непонятные существа.
Иван спросил:
– И что, вы будете платить мне за оральный секс? За то, что я с вами просто разговариваю?
– Я бы хотела этого, Иван, если… если вы не обидитесь. Или?..
– Нет‑нет, – поспешил успокоить её Иван. – Я не обижусь.
– Вы придёте завтра?
– Почему нет?
– Я буду рада. И… спасибо вам, Иван.
– За что?
– Просто за то, что вы есть.
Выйдя от Петера, Иван ещё раз с удовольствием пересчитал радужные купюры и бодро зашагал к станции метро. Заскочил в супермаркет, взял каких‑то полуфабрикатов в ярких упаковках, бутылку вина. Ольга сидела перед телевизором на продавленной тахте, обняв рудиментарными ножками ведёрко с мороженым. Она была плохо выбрита – явно не ждала никого.
Иван бросил на сковороду пару стейков, открыл вино.
– Этот Петер – жадный ублюдок, – сказал он, ставя перед Ольгой бокал с соломкой. – Знаешь, кто у него в зимнем бассейне? Хисссл. Хотел бы я знать, сколько он с неё уже вытянул.
Ольга нервно качнулась на своей тахте.
– И ты – с ней?!.. – Иван не мог понять, чего в её голосе было больше, обиды или зависти.
– Ты сама нашла для меня эту работу, – напомнил он. – Старухи, хиссслы – какая разница?
Он прибавил звук, отхлебнул из бокала. Молоденькая симпатичная журналистка брала интервью у свиноподобного генерала, увешанного орденскими планками.
– Если я правильно вас поняла, вы хотите, чтобы хиссслы отвели свои корабли за орбиту Плутона? А ещё лучше, чтобы они вовсе покинули Солнечную систему?
– А что вы хотели, дорогуша? – генерал хрюкнул. – Откуда вы знаете, что у них на уме? Мы даже не знаем, чем они питаются. Вот пригласят вас на званый обед в качестве закуски…
Тройное хрюканье.
– Schwein, – Иван вырубил звук.
Убрал ведёрко с мороженым на пол.
– Милый, – сказала Ольга с придыханием. – Наконец‑то… – Грудь её так и ходила под сарафаном. – Возьми!., возьми меня!..
Они занялись любовью.
«В конце концов, – говорил себе Иван, совершая механические движения, – какая мне разница, кого и каким способом. Разница всегда заключается только в том, за сколько. Остальное – неважно».
И всё же он почему‑то думал о Роззи.

Наталья Анискова, Майк Гелприн
Ищи меня
Рассказ

Возможно, мы умирали в Лондоне от чумы. Возможно, защищали от ирокезов форт на берегу озера Делавэр. Или несли по улицам Парижа камни из стен Бастилии. Очень даже возможно. Я ведь тоже не всё знаю.

1. 1918‑й

Ветер пел свою заунывную песню, бросал изредка в стекло пригоршни снежной крупы. Свеча медленно оплывала на столе. Огонек вздрагивал, и по стенам комнаты метались тени.
Зина теснее прижалась к Алексу и натянула повыше одеяло.
– Замерзла, родная?
– Немного.
Холодной и голодной выдалась зима восемнадцатого года, и немудрено было замерзнуть в нетопленом Петрограде. С домов по приказу новой власти содрали вывески, и на месте огромных золоченых кренделей над булочными, ножниц над портняжными мастерскими, рогов изобилия над бакалейными лавками зияли грязные некрашеные пятна. С прилавков давно исчез хлеб, вернее, осталось два его сорта: «опилки» – рассыпающийся, с твердыми остьями – и «глина» – темный, мокрый, с прозеленью. Топили только в общественных зданиях и комитетах. В квартирах же поселились печки‑буржуйки, которым скармливали мебель, подшивки журналов, книги. По улицам ходили матросы в пулеметных лентах, с бешеными глазами. Новая власть изымала излишки: комнат, ценностей, одежды и обуви. Казалось, город полнится неутолимой тоскою и злобой.
Друзья и знакомые бежали – кто за границу, кто в деревню. Одни уже уехали, другие собирались в дорогу, третьи намеревались…
Бежала и Зина. Неизвестно, какими правдами и неправдами раздобыл Алекс билет на отходящий завтра с Варшавского экспресс до Брюсселя. Поезда курсировали без всякой оглядки на расписание, и уехать обычным путём было невозможно. Сегодня вечером Алекс принес билет и выложил на стол.
Увидев этот клочок бумаги, Зина почувствовала, как внутри обрывается что‑то. Вся прежняя жизнь сворачивалась в комочек, который можно положить в карман. Вся, вся – и детство, и maman с papa, и юность, и Коктебель, и даже последняя неделя, проведенная с Алексом.
– Вот, Зина, – с усилием выговорил он, глядя на билет.
– Вижу.
– Завтра поезд.
– Как – завтра?! – ахнула Зина.
Алекс привлёк её к себе, прижал и заговорил куда‑то поверх волос:
– Здесь нельзя оставаться, и уехать почти невозможно. Поезда едва ходят. Нужно отправляться завтра, моя хорошая.
– Я понимаю, – Зина всхлипнула коротко и подняла голову. – А как же ты? Что будет с тобой? С нами?
– Выберусь позже. Выберусь и найду тебя в Брюсселе…
Теперь Зина прижималась к Алексу, пытаясь запомнить его
всей кожей, впечатать в себя, избыть накатывающий волнами страх.
– Мне тревожно, Сашенька.
– Самому неспокойно отпускать тебя одну.
– А что, если мы не встретимся? Не найдем друг друга в Бельгии? Или… или не доедем до неё?
– Всякое бывает, моя хорошая, – Алекс осторожно потерся носом о Зинин висок. – Всякое… Тогда мы встретимся в следующей жизни.
– В следующей жизни, – задумчиво повторила Зина. – Ты всё ещё веришь в это?
– Во что‑то же нужно верить.
– И мы встретим друг друга жизнь спустя, да?.. – невесело усмехнулась Зина.
– Непременно встретим, родная. Встретили же в этой…
– То будем… – слёзинки набухли в уголках серых глаз, дрогнули, покатились по щекам. – То будем уже не мы.
– Надо собираться, милая.

* * *

На следующий день Алекс запил. Пил, как свойственно русскому интеллигенту, – в чёрную, запоем, не разбирая с кем, не помня себя и не трезвея. Брёл, шатаясь, через мутную простуженную ночь, и ватное небо палило в него картечью снежной крупы в прорези между крышами проходных дворов‑колодцев на Старо‑Невском. «Дрянь, сиволапая дрянь, быдло», – навязчиво думал Алекс, фокусируя взгляд на нечистых мучнистых рожах высыпавших на улицы города голодранцев. Стрелял бы, своими руками душил бы, резал. Трофейный маузер в кармане драпового мышастого пальто шершавил рукояткой ладонь.
Уехать. К чертям отсюда, прочь от этих морд, от этой упившейся беззаконием, кровью и властью банды. Уехать и быть с Зиной. В Брюссель, в Париж, да хоть в Мельбурн или в Буэнос‑Ай‑рес. Куда угодно – удрать, унести ноги, не видеть, как разворовывют, как разоряют, насилуют Россию.
Он знал, что никуда не уедет. Не давали уехать пулевая рана в предплечье навылет и сабельная через бок к бедру. Не давали ордена Святого Станислава и Святой Анны. Не давало нечто внутри, чему нет названия, саднящее в душе и скребущее когтями по сердцу.
Хорунжий Пилипенко пришёл заполночь. Прокрался по стылой лестнице с гулкими пролётами на третий этаж. Поскрёбся в дверь квартиры, оставшейся Алексу от родителей. Оглянувшись, юркнул вовнутрь. Они с Алексом обнялись, несколько секунд стояли, застыв, в прихожей. Затем в нетопленной гостиной уселись за стол.
– Генералы Корнилов и Каледин, – сказал Пилипенко, залпом опрокинув в рот наполненный до краёв самогоном стакан, – набирают армию на Дону. Только добровольцев, тех, кто желает пострадать за отечество. Нам с вами подобает быть там, поручик.
– Я готов.
– Прекрасно. Сколько времени вам нужно на сборы?
– Нисколько, – Алекс разлил по стаканам остатки самогонной водки. – Я могу выехать хоть сейчас. У меня здесь ничего не осталось. И никого.
– А ваша супруга?
– Зина… Она успела уехать.

* * *

С Зиной он познакомился пять лет назад, ещё юнкером. После того, как год её искал. Не зная, кого ищет.
– Лет восемнадцати, – говорил Кондратий Фомич, благообразный сухонький старичок с седой эспаньолкой, штатный реставратор при запасниках Эрмитажа. – Невысокая, вам будет, пожалуй, по плечо, голубчик. Белокожая, русоволосая. Глаза… – смотритель задумался, – глаза, пожалуй, серые. И родинка на левой щеке, чуть выше уголка губ.
– Вы хорошо запомнили? – волновался Алекс. – Ведь больше года прошло…
– Хорошо, хорошо, голубчик. У меня память цепкая. Не представилась она, сказала только – из дворян. Усадьба у них, под Санкт‑Петербургом. Где вот только, не знаю. А так она долго ходила. Целый месяц, считай. Вот как вы. И всякий раз – сюда.
Старик кивнул в угол. Туда, где в пыльном полумраке висела на стене картина. Без подписи художника и без названия.
На картине были изображены две пары, взбирающиеся по спиральной, уходящей в небо винтовой лестнице. Первая пара уже достигла верха и касалась макушками облаков. Вторая преодолела лишь несколько нижних ступеней.
Лестница и обе пары снились Алексу по ночам и грезились наяву. С детства. Во сне пары оживали, двигались, разговаривали, до Алекса доносились голоса. Он не распознавал слова, они сливались в один общий, монотонный, душу тянущий звук. Зато он распознавал смысл. Та пара, что наверху, боялась, страшилась того, что за краем. Те двое, что внизу, были веселы и беспечны.
Зачастую картина заставала Алекса врасплох. На классах в гимназии он застывал недвижим и просиживал так, игнорируя происходящее. Ночью просыпался с криком оттого, что ему снилось, как те двое наверху переступили край и неотвратимо падают в бездну. Или оттого, что двое внизу внезапно повернули назад.
– Это бывает, – говорил родителям семейный доктор, успокаивающе покачивая плешивым яйцевидным черепом. – Науке подобные случаи хорошо известны, не волнуйтесь. У мальчика богатое воображение, возраст, знаете ли. Ничего страшного, пройдёт. Мальчику явно видится картина, возможно, существующая на самом деле. Не исключено, что в детстве он видел её на репродукции или в музее. Знаете что, обратитесь‑ка вы в Академию Художеств.
В Академию Алекс обратился четыре года спустя – уже после смерти родителей. Оттуда его отправили в Эрмитаж, а затем и в запасники, где уж третий десяток лет служил реставратором старый Кондратий Фомич.
– Самое загадочное полотно во всём музее, – сказал тот. – Кому его только ни приписывали. И Джотто, и Муррильо, и Ван Дейку, и Констеблю… А недавно эксперты выяснили, что руку к картине приложили несколько мастеров. И жили они… – Кондратий Фомич наморщил лоб, – даже не то что в разные годы. В разные века они жили, голубчик. Я это и той девушке говорил. Что до вас приходила.
– Какой девушке? – изумился Алекс.
– Которой эта картина по ночам снилась.

* * *

Алекс искал её год. В Шувалове и в Царском селе, в Гатчине и в Петергофе, в Стрельне и в Дибунах. Почтари и молочницы, станционные смотрители и сельские околоточные качали отрицательно головами и разводили руками. До тех пор, пока отец Евграфий, священник небольшой церквушки во Всеволожске, не сказал:
– По всему видать, сын мой, Зинаиду Подольскую ты разыскиваешь. Она одна живёт, в старом имении, за селением, на отшибе. Отца‑то, Панфила Иваныча, давно уже бог прибрал, а год назад и маменьку. Так что Зинаида Панфиловна у нас сирота.
– Спасибо, батюшка, – в пояс поклонился Алекс.
– Ступай, сын мой, – отец Евграфий размашисто перекрестил, кивнул, прощаясь. – Нет, постой. Она… она хорошая, тихая, славная девушка. Теперь ступай.
Алекс увёз её вечером, в тот же день, через час после того, как позвал в жёны. Через месяц они венчались, а ещё через месяц началась война с Германией. Та, которую впоследствии назвали Первой Мировой.

* * *

Вагон мерно покачивался, и всё дремалось, припоминалось разное… Стежок, ещё стежок, ещё… Нитка тянется, скручивается время от времени, норовит свернуться узелком. Нужно следить за нею и сверяться с рисунком, чтобы вовремя сменить цвет. Ещё несколько стежков, и придётся взять жемчужно‑серую нитку… Как облака на картине. Они не вульгарно белые, они сероватые, словно подтаявший снег…

– Зина, – в голосе maman тень обречённой укоризны, – ты опять замечталась?..
Тут и ответить нечего, только губы легонько сжать, потупиться и улыбнуться краешками рта. Опять замечталась. И что же ей с собой поделать? Что поделать, если неведомая картина снится с детства, даже наяву грезится…
С малолетства Зина умиляла родителей страстным интересом к живописи. Девочка без устали готова была разглядывать альбомы, ходить по картинным галереям – как будто искала что‑то. В семь лет она заявила: «Хочу рисовать по‑настоящему». После непродолжительного совещания Подольские наняли учителя живописи. Отчитываясь об успехах юной ученицы, тот с удивлением отметил, что Зина стремится изобразить нечто, известное ей одной. Так, на первом же занятии девочка попросила мсье Леже научить её рисовать лестницу…
Две пары взбираются по спиральной винтовой лестнице, уходящей в небо. Первая пара уже наверху, и облака задевают их волосы. Наверху страшно, но они держатся за руки. Вторая пара ещё весела – под ногами лишь несколько нижних ступеней.
Снова и снова Зине грезилась эта картина. И не было её ни в альбомах, ни в музеях. И то, что рисовала Зина, выходило не так, не верно. Как‑то раз, отчаявшись, она рассказала о картине подруге maman, княгине Вельской.
– Деточка, что ты убиваешься так? – заявила та поникшей Зине. – Есть же запасники музеев, может, в них твоя картина и прячется. Ну? Вытрем глаза да составим план визитов?
Так Зина оказалась в запасниках Эрмитажа. Объяснила старому реставратору, Кондратию Фомичу, что ищет. Тот оглядел Зину, слегка прищурившись, и предложил следовать за ним. Картина висела на стене. Всё было так – и лестница, и пары, – и немного не так, как во сне. От полотна веяло временем. Не стариной, но идущим, пульсирующим временем, затягивающим внутрь себя.

* * *

Зина приходила в Эрмитаж целый месяц – пока не случилась беда. Maman внезапно слегла. Осунулась, похудела до восковой прозрачности и беспомощно улыбалась. Через неделю её не стало.
Восемнадцати лет от роду оказаться во всем свете одной – не самое простое для балованной домашней девочки. Выяснилось, что имение дохода почти не приносит, слава богу, долгов за ним не было. Зина тихо жила в старом доме. Визитов ей почти не наносили, сама она общества соседей не искала. Сменялись времена года, шелестели окружавшие усадьбу тополя, и томило смутное предчувствие: так будет не всегда.
В тот день ей с самого утра было радостно, ясно, звонко. Нарядившись в розовое маркизетовое платье, Зина обошла дом. Просвеченные солнцем комнаты, казалось, шептали: «Вот‑вот, скоро…» Что именно будет «скоро», Зина не представляла, но под ложечкой посасывало от ожидания.
Вечером у ворот усадьбы остановилась двуколка, и баба Глаша, кухарка, оставшаяся после смерти матушки в услужении, подавая визитную карточку, прокряхтела:
– Барышня, вас какой‑то субъект спрашивают, на вид из благородных.
– Проси, – ответила Зина, и только после прочитала на карточке: «Александр Вербицкий».
В гостиную вошёл молодой человек и застыл, будто поражённый столбняком.
– Вы?..
Зина кивнула в ответ. Невероятно! Она могла поклясться, что никогда не встречалась с Александром Вербицким, но лицо его было не просто знакомым – родным…
Через месяц они обвенчались.
– Картина была знаком свыше, – шептала на ухо жениху Зина, прижавшись к нему в тряской двуколке, мчащей молодых в церковь. – Господь послал его для нас двоих.
– Была, – согласился Алекс. – Знаком. Но не свыше, родная.
– Откуда же?
– Мне кажется… – Алекс запнулся. – Знаешь, мне приходилось читать философские трактаты. Увлекался ещё в гимназии. Был среди них один, переведённый с санскрита. Он назывался «Упанишады».
– Забавное название, – рассмеялась Зина.
– Да, весьма. В отличие от содержания. В «Упанишадах» говорилось об учении, называемом переселение душ. Вот послушай, эту фразу я заучил наизусть: «Как человек, снимая старые одежды, надевает новые, так и душа входит в новые материальные тела, оставляя старые и бесполезные». Мне кажется, что мы получили знак из прошлого, милая. От тех, чьи души мы унаследовали.
Зина отстранилась, посмотрела испуганно.
– Неужели ты в это веришь?
– И да, – сказал Алекс тихо. – И нет.

* * *

Вагон был набит до отказа. Каким‑то чудом ещё сохранился пульмановский лоск, хотя засалился плюш и пообтёрлась позолота. Заполнившая вагон потрёпанная публика могла похвастаться осанкой и французским выговором, а вот спокойствием – не могла. Мир сошел с ума, сдвинулся с места, и всех их несло, как бумажки по ветру, и в глазах у всякого отражалась растерянность. Иные маскировали её равнодушием или деловитой суетой, у иных и на это сил не было. У Зины – не было.
Случалось, поезд резко останавливался – на несколько минут или часов. Под Локней на запасных путях простояли трое суток. Случалось, взрывался криками – если ловили вора. Случалось, по вагонам шли солдаты, приказывали всем выходить, а там – проверяли документы, багаж, обыскивали. Так вышло и на сей раз – остановка, лязгающая дрожь вдоль состава, шинели, винтовки, крик: «Вылазьте все!»
Ранние зимние сумерки укутали станцию и сгрудившихся у вагонов людей. Подошёл солдат и крикнул: «В вокзал идите!» Пассажиры двинулись к одноэтажному серому зданию. Внутри тускло‑жёлтым горели лампы, и было душно. Пахло мокрым войлоком, табаком и чем‑то съестным. К вошедшим приблизился вальяжной походкою дюжий субъект в кожанке – видимо, комиссар.
– Ну что, граждане проезжающие, сами ценности сдадите или изымать придётся?
Пока «граждане проезжающие» роптали, заявляя, что ценностей у них нет, детина прошёлся вокруг, оценивающе разглядывая пассажиров. Затем резко схватил за плечо стоявшую с краю Зину.
– Пошли!
– Куда?
– На личный комиссарский досмотр, – осклабился «кожаный».
Зину передёрнуло. Раньше её не обыскивали – видимо, не походила на особу, везущую ценности.
– Пошли‑пошли, – комиссар зашагал вперёд, не выпуская Зинино плечо.
В полутёмном кабинетике стоял огромный стол и зачем‑то глобус в углу. Втолкнув Зину внутрь, комиссар прошёл к столу, бросив ей: «Раздевайся».
Зина сняла шубку и растерянно держала в руках.
– Дальше раздевайся.
– 3‑зачем?
– 3‑затем, – передразнил её комиссар. Стоя у стола, он глядел на Зину с ухмылкой, заложив большие пальцы за ремень. – Давай‑давай.
– Нет.
С комиссара мигом слетела вальяжность. В два шага он подскочил к Зине и схватил за подбородок, больно вдавливая мизинец в шею.
– Раздеваться, сказано. Кобенишься тут, сучка… – с этими словами комиссар тряхнул несколько раз её голову, потом отбросил Зину от себя.
Отлетев, она ударилась о стену затылком и, глядя в белые от ярости глаза, поняла, что до Бельгии не доедет. Комиссар оказался рядом и навис всей тушей над Зиной. Во рту у неё появился солоноватый вкус крови, а перед глазами снова встала картина. Снова Зина видела её, как наяву, в мельчайших деталях. Удар в висок она почувствовала, но ахнула не от боли, а от удивления: у пары, стоящей наверху, были их лица. Её и Алекса.
Когда из‑за двери раздался выстрел, пассажиры вздрогнули. Некоторые перекрестились. А один забормотал тихо: «Боже Духов и всякия плоти! Ты твориши…»

* * *

Разъезд напоролся на красных в десяти километрах от станицы Глубокой. Из‑за чудом уцелевшего плетня, окружавшего покинутый горелый хутор, по разъезду дали залп. Зажимая руками простреленную грудь, свалился с коня хорунжий Пилипенко, сполз с седла и рухнул на землю подпоручик Зеленин.
– Назад! – вытянув жеребца плетью, крикнул Алекс. – Наза‑а‑а‑ад!
Конь встал на дыбы, грудью принял пулю, осел на круп на подломившихся задних ногах. Алекс успел соскочить, рванул из кобуры маузер, зажав в кулаке рукоятку, распластался на земле. Обернулся – остатки разъезда на рысях уходили по полю прочь.
– Вот он, гад! – каркнул надтреснутый голос от плетня.
Алекс, не целясь, выстрелил на звук раз, другой, ощерившись, стал отползать. Пуля догнала его, пробила запястье, вышибла из ладони маузер, вторая ужалила в бедро, третья вошла под рёбра. Горизонт накренился, расплылся маревом, перед глазами вспух и заклубился багровый туман. Он подхватил Алекса, затянул в себя, закрутил, вышиб из‑под него опору.
Балансируя на краю затвердевшего вдруг тумана, Алекс увидел под собой лестницу. Она, петляя, уходила из‑под ног вниз, в никуда.
– Попался, сука! – кричал кто‑то надтреснутым голосом от подножия.
Это он мне кричит, понял Алекс. Это я попался.
Чудом удерживая равновесие на краю тумана, Алекс обернулся.
– Зина, – выдохнул он, разглядев тонкую, надломившуюся на последней ступеньке фигурку. – Зиночка.
Левой рукой нашарил рукоятку, судорожно зажал в кулаке, последним усилием рванул к виску.
– Гнида офицерская! – донеслось с нижних ступеней.
Алекс прыгнул вперёд, обхватил Зину за талию, удержал, замер с нею в руках.
И шагнул за край.

2. 1945‑й

Первый лейтенант военной разведки США Фил Бенсон, подперев кулаками подбородок, задумчиво разглядывал перебежчика. Впрочем, его и перебежчиком‑то нельзя было назвать. Бегут к врагу, а США и СССР пока что союзники. Правда, неизвестно, надолго ли: война подходит к концу, и кто знает, как сложатся отношения после капитуляции Германии.
Бенсон кивнул переводчику и приступил к допросу.
– Имя, фамилия, возраст, воинское звание.
– Пётр Андреевич Горюнов, 1918‑го года рождения, рядовой.
– С какой целью вы дезертировали?
– Я не дезертировал! – вскинулся Горюнов. – Я… – он потупился и замолчал.
Бенсон подождал, но продолжения не последовало.
– Вы дезертировали из идеологических соображений? – помог он допрашиваемому. – Пострадали от советской власти? Имеете подвергшихся репрессиям родственников? Терпели притеснения за свои убеждения?
– Послушайте, вы, – русский вскинул голову. – Я прошёл от Ленинграда до Торгау. Был трижды ранен, контужен, – Горюнов повысил голос, теперь он почти кричал, – всю войну на передовой, у меня восемь боевых наград, понятно вам?! Я не дезертировал, вы не смеете…
– Ну‑ну, полегче! – прервал Бенсон. – Истерику здесь закатывать не надо. Хорошо, пускай не дезертировали. Вы тайно покинули расположение своего воинского подразделения и явились на территорию дислокации армии Соединённых Штатов. Повторяю вопрос: с какой целью?
Перебежчик вновь опустил голову. «Ну, давай, скажи же, что из‑за политических убеждений», – мысленно подстегнул русского Бенсон. В этом случае он подаст рапорт по команде, парня отправят в тыл, и у него будет шанс. Иначе же наверняка выдадут союзникам, и тогда…
– Я ушёл, – сказал Горюнов, не поднимая головы. – Я бежал… Я… – он внезапно резко выпрямился на стуле, расправил плечи. – У меня есть девушка. Невеста. Она немка, живёт в городке Карлсбрюгге, это под Гейдельбергом. Я бежал к ней. У меня нет другого выхода, понимаете?! Нету!
Бенсон присвистнул, переглянулся с переводчиком.
– Как зовут вашу невесту?
– Габриэла. Я не знаю её фамилии.
– Что? – Бенсон опешил. – Не знаете фамилии невесты? Сколько раз вы встречались с ней?
– Всего раз. В мае сорок первого, за месяц до начала войны.
– Вы сумасшедший? Или издеваетесь надо мной?
– Ни то ни другое, – русский шумно выдохнул. – Мы познакомились в Ленинграде, в запасниках Эрмитажа, и провели вместе полчаса. Она была там с туристической группой. Мы почти ничего не успели сказать друг другу, вокруг были люди.
– И после этого вы считаете девушку своей невестой?
– Да. Считаю.
– Чем вы занимались с ней в этих ваших запасниках?
– Ничем. Я там работал. Помощником заведующего депозитарием. Мы встретились и поняли, что любим друг друга.
– Ничего более идиотского я в жизни не слыхал, – сказал Бенсон ошеломлённо. – Значит, за полчаса вы умудрились понять, что любите друг друга? Замечательно. Уведите его! – крикнул лейтенант в закрытую дверь.

* * *

Сидя под арестом в подвале покинутого жителями белёного двухэтажного дома с черепичной крышей, Пётр в который раз вспоминал, как оно было.
Как после долгих и бесплодных мытарств его, шестнадцатилетнего, наконец, познакомили с дедом Кондратием, склеротичным глухим стариком, бывшим штатным реставратором Эрмитажа.
Деду пришлось битых два часа растолковывать, зачем Пётр пришёл. Ещё столько же старик, путая имена и даты, вспоминал нечто затаившееся в подпольях памяти.
– Письмо, – выдал, наконец, дед Кондратий. – Он оставил письмо.
– Кто оставил? – не понял Пётр. – Какое письмо? Кому?
– Поручик, – извлёк из себя старик. – Письмо оставил поручик. Я сохранил. В комоде, в верхнем ящике. Возьми.
«Сударь или сударыня, – разобрал Пётр слова на прохудившемся от времени бумажном листке. – Если вам грезилось по ночам писанное неизвестным мастером и не имеющее названия полотно с изображённой на нём лестницей, то моё послание адресовано вам. В вашей воле поверить мне или же письмо уничтожить…»
Далее мелким убористым почерком некто, подписавшийся Александром Вербицким, излагал такие вещи, от которых у Петра поначалу голова пошла кругом. А потом перестала. Он перечитал письмо множество раз, пока не запомнил наизусть. И пока не поверил
Едва окончив школу, Пётр устроился работать в запасники Эрмитажа. Мальчиком на побегушках. Друзья смеялись и удивлённо пожимали плечами. Неглупый парень, спортивный. Крепкий, уверенный в себе, девчонки заглядываются. Работает музейной крысой на должности для старух и живёт анахоретом.
Пётр не обращал внимания. Он ждал. Ждал, как велел Александр Вербицкий, душу которого он унаследовал, теперь Пётр верил в это. Он ждал свою вторую половину. Долгие пять лет.

* * *

К вечеру сержант Берковиц выдохся. Более идиотского приказа он не получал за всю войну. Найти в городишке на двадцать тысяч жителей девицу по имени Габриэла. По описанию внешности пятилетней давности, составленному явным психом. Среднего роста, каштановые волосы, синие глаза и веснушки на носу.

Берковиц со злостью осмотрел очередную постройку: двухэтажный дом с прохудившейся черепичной крышей, в котором проживала одиннадцатая по счёту Габриэла. Бранясь про себя, он поднялся на крыльцо и заколотил кулаком в дверь.
Открыла девушка лет двадцати пяти.
– Фройляйн Вайс?
– Да. Слушаю вас, – одиннадцатая по счёту Габриэла внимательно смотрела на сержанта. Ярко‑синими глазами.
Девушка была среднего роста и заправляла за ухо непослушную каштановую прядь. На маленьком вздёрнутом носике рассыпались веснушки.
«От такой невесты я бы и сам не отказался», – подумал Берковиц, глядя на фройляйн.
– Я должен задать вам несколько вопросов.
– Входите, – девушка посторонилась, пропуская в дом. Указала на кресло. – Присаживайтесь.
– Вас зовут Габриэла? – начал Берховиц.
– Да, – серьёзно кивнула та.
– Вы бывали когда‑нибудь в Ленинграде?
– Да, весной сорок первого.
– А точнее?
– В мае, за месяц до начала войны, – опустив глаза, вздохнула одиннадцатая Габриэла.
– Хорошо… Фройляйн Вайс, знаком ли вам некий Горюнофф?
– Как? – переспросила девушка, прищурившись.
– Го‑рю‑нофф, – произнёс отчётливо сержант.
Подумав с минуту, она покачала головой.
– Нет, не знаком.
– Вы уверены? Петер Горюнофф, – устало уточнил Берховиц.
– Как вы сказали? – Габриэла прижала к щекам ладони. – Петер?!
– Именно так. Петер Горюнофф, бывший работник музея, – повторил сержант и увидел, что хорошенькая фройляйн заваливается куда‑то вбок.
«Рехнуться можно, – думал Берковиц, хлопоча вокруг потерявшей сознание Габриэлы. – Русский псих, похоже, не соврал. Он вообще, похоже, никакой не псих…»
– Фройляйн, – сержант усадил пришедшую в себя девушку в кресло, поднёс воды. – Кем вам приходится Петер Горюнофф?
– Это… Это мой жених. Он… – в синих глазах набухли слёзы. – Он жив?
Берковиц вздохнул. Затем улыбнулся.
– Жив и здоров. Ещё и ждёт вас.

3. 1997‑й

Солнце пекло немилосердно, зной забирался под тенниску, выбивал пот, томил. До селения от Бангалора добирались двое суток, и Ленни к концу пути уже проклинал и разбитые чавкающие грязью дороги, и барражирующих настырных мух, и невозмутимо пасущихся священных коров.
– Долго ещё? – сердито спросил он провожатого.
– Совсем недолго, сагиб.
Ленни сплюнул в сердцах. За лишние пять‑десять долларов малый, наверное, станет называть его магараджей.
В селение прибыли к вечеру, когда зной немного спал. Учитель Шивкумар Марас жил в белёном приземистом строении, ничуть не отличающемся от соседних – такого же нищенского вида – хибар. Он ждал визитёра на пороге, Ленни, ожидавший увидеть ветхого старца, едва не присвистнул от удивления. Учителю было на вид лет сорок, столько же, сколько ему самому.
– Я немного говорю по‑английски, – сказал учитель Шивкумар, коротко поклонившись. – Прошу вас.
Хорошенькое «немного», подумал Ленни, нагнув голову, чтобы не задеть низкую дверную притолоку. Особенно с учётом того, что учитель закончил Оксфорд.
– Рассказывайте, – хозяин уселся прямо на пол, на ветхую плетёную циновку, скрестил ноги, указал гостю на кресло.
– Меня зовут Леннарт Бэрд. Я австралиец, живу в Сиднее. Мне рекомендовали вас как…
– Это неважно, – прервал учитель. – Я или смогу помочь вам, или нет. Рассказывайте самую суть.
– Хорошо, – Ленни почувствовал, как исходящая от хозяина аура властно окутывает его, сковывает движения, едва не прощупывает. – Три года назад я побывал в России. В Санкт‑Петербурге. Меня привели туда поиски, на которые я потратил около двадцати лет.
– Что вы искали?
– Картину. Понимаете, то, что на ней изображено, грезилось мне по ночам. С детства. Я обращался к врачам, потом…
– Это неважно. Вы нашли картину?
– Да, нашёл. На ней была изображена тянущаяся от земли в облака лестница – в точности такая, которую я видел во сне и наяву.
– Хорошо. Что вы сделали, когда увидели эту картину?
– Я хотел её купить. У меня есть средства, могу позволить себе довольно многое. Я предлагал за картину миллион. Директору Эрмитажа Пиотровскому, через посредников.
– Вам отказали?
– Отказали. Зато я купил кое‑что другое.
Учитель удивлённо поднял брови.
– Письмо. Взгляните, – Ленни протянул сложенный вдвое лист бумаги. – Это перевод с немецкого. Составлено госпожой Габриэлой Вайс, по мужу Горюновой, в 1982‑м, за год до её смерти, и передано на хранение в Эрмитаж. Адресовано мне. Вернее, не мне, а…
– Вам, вам, – учитель Шивкумар пробежал глазами послание. – Что было дальше?
– Я нанял детективов. Сыщиков. Они выяснили, что супруг Горюновой Петер скончался на двадцать пять лет раньше её, от инфаркта, в городе Карлсбрюгге, в Германии. И, что удивительно…
– Это неудивительно, – вновь прервал учитель. – Вы родились в день смерти Петера, не так ли?
– Да, так. Более того, существует ещё одно письмо, я купил его у наследников Горюновых. Составленное почти восемьдесят лет назад неким Александром Вербицким. Взгляните, это перевод с русского, – Ленни протянул учителю новый лист бумаги.
– Вы хотите узнать, насколько правдиво то, что сказано в посланиях, не так ли? И за этим пришли ко мне?
– Да, – сказал Ленни твёрдо. – Вы расскажете мне?
– Расскажу. Картина создана художником, одной из ваших прежних сущностей. Для своего времени художник был выдающимся человеком, он сумел сотворить послание самому себе, которое отправил в будущее через века. Мне не впервой сталкиваться с подобным. Один раз это тоже была картина. Другой – статуя. Были также две половины одной монеты, медальон, кинжал, лепнина на стене, даже каменный идол. Неважно. А важно то, что вам повезло – таких счастливцев считанные единицы на многие и многие миллионы.
– Простите. Каких «таких»?
– У которых карма настолько сильна, что передаётся, почти не искажаясь, из поколения в поколение.
– Постойте, учитель, – проговорил Ленни ошеломлённо. – Вы уверены? Я ведь не помню себя в прежней сущности. Не помню ни Петра, ни Александра, ни тех, кто был до них.
– И это тоже неважно. Вы наследовали им, – учитель пристально посмотрел на Ленни. – Наследовали многие их качества – упорство, решительность, отвагу. И, главное, унаследовали ещё кое‑что.
– Вы имеете в виду?..
– Да, разумеется. Ваша вторая половина родилась в день смерти той женщины, что составила письмо, Габриэлы.
– Вы, вы… – Ленни потряс головой. Мысли путались, слова выговаривались с трудом. – Вы хотите сказать? Но тогда получается, что ей всего четырнадцать, она ещё ребёнок. Младше меня на четверть века.
– И что же? – учитель улыбнулся. – Вы женаты?
– Нет, и никогда не был. Не мог найти никого, кто бы, ну, вы понимаете…
– Понимаю. Так ваша карма заботится о вас. Вы долго ждали. Ничего, подождёте ещё лет пять, и ваша суженая станет взрослой.
– Мне уже почти сорок.
– Для кармических связей возраст значения не имеет. Вам попросту предназначено найти её.
– Найти? Легко сказать. Где я буду искать? И кого?
– Не знаю, – учитель Шивкумар пожал плечами. – И как – не знаю. Но ваши предшественники не знали тоже. И это их не остановило.

4. 2000‑й

Утром я заплела две косы и шастала по комнате, как молодая скво. Для полной гармонии не хватало только Гойко Митича. Соседки уже разъехались на каникулы, а у меня только вчера закончилась поденщина в универе – летняя практика на кафедре романо‑германских. Чай плескался в желтой кружке, за окном неспешно раскалялся день. Я быстренько собралась и глупой газелью поскакала в библиотеку – к ближайшему выходу в Интернет. В почтовом ящике ждало письмо – от Ленни.
Дома, под Борисовом, с Интернетом было не очень. Точнее, его почти не было. В одиннадцатом классе, набравшись наглости, я заявилась в учительскую и попросила: мол, не позволите ли поискать материалы для реферата по истории.
– Яночка, в этом Интернете чёрт ногу сломает! Ищи, золотко, если сумеешь, – напутствовала меня завуч.
С чёртом она, конечно, преувеличила – всё было интуитивно понятно. И я начала искать хоть что‑нибудь о том, что снилось по ночам, сколько я себя помню.
И нашла. Репродукцию картины – с уходящей в облака лестницей, с двумя парами на ступеньках. Я смотрела и глазам не верила – так мне и снилось, в мельчайших деталях. На странице была ещё статья на пару сотен строк и фотография мужчины лет сорока. Мужчину, удивительно похожего на Питера О’Тула в роли Лоуренса Аравийского, звали Lennart Beard. Надо сказать, к сэру Питеру я всегда относилась с трепетным пиететом.
Статья была на английском, и – спасибо прохихиканным урокам – я не поняла в ней ни черта. Пришлось распечатать и взяться за словарь. Когда я худо‑бедно перевела текст – волосы едва дыбом не встали. А волосы у меня, между прочим, по самое руками не трогать.
Статья оказалась посланием, адресованным… мне. В ней так и говорилось – той, которая видит эту картину во сне. И которая родилась восьмого августа 1983‑го. В мой день рождения.
Гульки‑танцульки отпали сами собой, я засела за учебники и договорилась с «англичанкой» об уроках по вечерам. Мне больше не снилась картина. Её место занял похожий на Питера О’Тула австралиец. Ленни Бэрд.
Через полгода – весной – я решилась. И отправила письмо на указанный в статье адрес элекронной почты. Признаться, чувствовала я себя дура дурой: что, если это совпадение или шутка, и никакого Ленни Бэрда в помине нет. Ответа ждала, как на иголках, и когда увидела на следующий день в почтовом ящике письмо – руки похолодели от волнения.
Летом, окончив школу, я подала документы в минский Иняз, что на улице Захарова, он же государственный лингвистический университет. Поступила легко и с первого сентября оккупировала библиотеку, где был свободный доступ к сети. И – к Ленни…
«Здравствуй, малышка. Соскучился по тебе…» – начиналось письмо. Я и сама соскучилась – за какие‑то сутки. Когда библиотека закрывалась, я прощалась с Ленни. А по утрам ждала окончания занятий в универе – чтобы скорее проверить почту. И уже не удивлялась очередным совпадениям: нам нравились одни и те же книги, фильмы, у нас были одинаковые привычки, и фразы можно было заканчивать друг за другом. Вот только…
Мы договорились, что встретимся на моё восемнадцатилетие. И чем ближе, тем страшнее мне делалось. А вдруг я ему не понравлюсь? А вдруг Ленни не понравится мне? Он же старше на целых двадцать пять лет. Двадцать пять! Конечно, Ленни всего сорок три. Но мне‑то совсем семнадцать. Отменить встречу я уже не могла. Да и не хотела ничего отменять.

* * *

Самолёт коснулся земли и под аплодисменты пассажиров покатил по взлётно‑посадочной полосе. Ленни не аплодировал – у него дрожали руки. Да что там – ходуном ходили. А ещё кружилась голова, словно у семнадцатилетнего мальчишки перед первым свиданием.
Во внутреннем кармане рядом с паспортом лежала австралийская виза на имя гражданки Беларуси Яны Василевич. И ещё фотография – тоненькой девочки с белокурыми волосами по пояс, вздёрнутым носиком и весёлыми карими глазами.
Визу Ленни купил. Купил в обход всяческих законов и правил, дав через подставных лиц сумасшедшую взятку чиновнику в австралийском МИДе.
Яне он о визе не говорил. Перед глазами плясали строки из письма поручика Александра Вербицкого: «Я увёз её в тот же день, через час после того, как позвал в жёны». И из письма Габриэлы Горюновой: «За эти полчаса мы поняли, что любим друг друга». Неужели у них с Яной будет то же самое… Или не будет… Ведь у них разница в четверть века, а две предыдущие пары были ровесниками. Виртуальный роман это одно, в реале всё бывает совсем по‑другому, уж он‑то начитался о подобных случаях.
Роман начался сразу после того, как Ленни получил по электронной почте письмо. За три предыдущих года он получил их множество. Издевательских, циничных, глупых, похабных, всяких. Одни отправители советовали ему лечиться, другие предлагали на них жениться, третьи намекали, что не прочь ему отдаться. Ленни терпел, пробираясь через груды словесного шлака, надеясь, разочаровываясь, злясь. И десятки раз в день проверял почту. Ежедневно, в течение трёх лет. Пока наконец не пришло письмо от белоруссккой школьницы по имени Яна. Ленни понял, что это «она», едва прочитав первые несколько строк. Понял не умом, а тем неведомым внутри, названия чему не знал.
Ленни увидел её первым. В зале прибытия, вставшую на цыпочки, напряжённо вглядывающуюся в лица спешащих на выход пассажиров. Через секунду их глаза встретились, у Ленни едва не подломились колени. Превозмогая слабость, на негнущихся ногах он шёл к турникету и думал о том, что через какой‑нибудь час всё решится. И страшился того, что решится скверно.

5. 2010‑й

Ночью с седьмого на восьмое августа я почти не спала. А с утра и вовсе затрясло. Кое‑как одевшись, я поняла, что накраситься не сумею. Так и поехала в аэропорт бледная, как моль. Вышагивала из стороны в сторону по залу прибытия, пока не объявили рейс из Сиднея. Я встала у входа и даже на цыпочки поднялась, чтобы скорее увидеть Ленни. Увидела. Наши глаза встретились, и я почувствовала, как слабеют ноги. Только успела подумать: «Сейчас упаду!» – как Ленни подхватил меня и прижал к себе. Уткнувшись носом в его плечо, я почувствовала, что вернулась домой…
…И проснулась. В окно по‑австралийски неспешно вползало солнце, освещая копию картины на стене напротив кровати. Мы дома. Впрочем, с Ленни я везде дома – выгибает ли спину Карлов мост, отбивает ли положенное Биг Бен, сгущаются ли сладко‑пряные марокканские сумерки. О разнице в возрасте я и думать забыла – вместе нам хорошо всегда, и днём, и ночью. Ночью особенно.
– Задумалась, родная? – Ленни притянул меня к себе.
– Немного, – я потянулась и прижалась всем телом. – Как же нам повезло встретить друг друга, правда?

6. 2020‑й

– Мистер Бэрд, миссис Бэрд, здравствуйте. Проходите, пожалуйста, – начальник рекламного отдела сиднейской компании «Web Design, Inc» протянул Ленни руку, сдержанно поклонился Яне. – Чем могу вам помочь?
Ленни Бэрд был клиентом «Web Design, Inc» почти четверть века. Ещё с тех пор, как явился в едва оперившуюся фирму и заказал изготовить ему персональную страницу в стремительно развивющемся чуде двадцатого века – мировой сети, Интернете.
– Мы хотим сделать новый заказ, – сказал Ленни. – Несколько необычный. Даже, можно сказать, весьма необычный.
– Слушаю вас.
– Прежде всего, нам понадобятся услуги переводчика. Мы хотим, чтобы слова «картина», «лестница», «две пары» и «сниться» были переведены с английского на все живые языки мира. «Все» означает все поголовно, включая диалекты.
– Хм‑м… Действительно, несколько необычно. Но, думаю, мы сможем вам помочь.
– Прекрасно, – Ленни вытянул ноги, откинулся на спинку кресла. – В нашем семейном завещании оговорён следующий пункт. После смерти обоих супругов банк будет выплачивать компании «Web Design» оговоренную сумму денег. Ежемесячно. Взамен наша персональная страница должна всплывать первой строкой в любых поисковиках, на каком бы языке ни производился поиск. Ключевые слова те же – «картина», «лестница», «две пары» и «сниться». Кроме того, компания предоставляет нам электронный адрес и выделяет сотрудника, который ежедневно будет просматривать почту. Этот сотрудник свяжет между собой мужчину, родившегося в день моей смерти, и женщину, родившуюся в день смерти моей жены. На этом функция компании «Web Design» закончится. Внятно ли я изложил?
– Вполне, – сказал начальник отдела рекламы ошеломлённо. – Вполне внятно. Никогда не сталкивался ни с чем подобным.
– Выполнить заказ в ваших силах или нам следует обратиться в другую фирму?
– Что вы! – рекламщик протестующе вскинул ладонь. – Разумеется, мы сделаем это для вас. Я свяжусь с экономистами, они посчитают, сколько будет стоить услуга.
Ленни поднялся.
– Деньги – любые, – сказал он. – Сколько бы это ни стоило.

* * *

Возможно, мы умирали в Лондоне от чумы. Возможно, защищали от ирокезов форт на берегу озера Делавэр. Или несли по улицам Парижа камни из стен Бастилии. Очень даже возможно. Я ведь тоже не всё знаю.

Сергей Соловьев
Без особых претензий
Рассказ

A

Да, в этой сцене была глубокая печаль – печаль, которую редко чувствуешь, глядя на компьютерный экран.
Сцена: в центре кадра – белый параллелепипед пластмассовой (с виду) времянки, окруженной Гималаями мусора, к ней, рыча мотором, дымя дизельным выхлопом, подъезжает могучий мусоровоз, останавливается, с подножек соскакивают, как‑то уж очень бодро для настоящих мусорщиков, какие‑то уж очень атлетические ребята в комбинезонах – ну конечно, все ясно, из‑под комбинезонов торчат дульца автоматов, они (эти атлетические ребята) бросаются к моей времянке, четверо становятся по углам, один начинает ломиться в дверь, дверь не поддается, церемониться спецназ не любит, вскоре уже плюются пулями автоматы, во все стороны разлетаются куски пластмассы, из‑под которых выглядывает серьезный, голубоватый, невозмутимый металл, ребята отступают к мусоровозу, приоткрывая его истинную натуру, сверху выдвигается башенка с крупнокалиберным пулеметом, но металл выдерживает и пули с сердечниками из обедненного урана, спецназ осторожно возвращается, присобачивает к двери заряд направленного действия, отбегает, прячется за своим бронемусоровозом, взрыв, дверь выдерживает, машина отъезжает на безопасное расстояние, теперь выдвигается турель с ракетами, залп, взрывы – пустая времянка раскрывается наконец, как цветок, показывая всему свету свою банальную сердцевину, мой скромный столик с компьютером, мойку, кофеварку.
Камера, снимающая штурм, установлена на одной из гор мусора метрах в ста оттуда. Понятно, что ваш покорный слуга в это время находится совсем в другом месте.
Это не значит, однако, что ему совсем ничего не угрожает.
Шпионаж – опасное занятие.

Как это начиналось?
С невероятной банальности. Любители черного юмора скажут – что может быть банальнее шпионажа и всяческих секретов в современном мире? А я им отвечу – что может быть банальнее мусора? В чем‑то мы все будем правы, но начало начал было еще банальнее – от меня ушла жена. Студенческий брак, невозможность найти работу по запросам, финансовая дыра и все такое. Банальная депрессия вперемежку с приступами бессильной ярости. Поэтому когда мне предложили поработать диспетчером на свалке, я без долгих размышлений согласился. Не особо задумываясь, что такое современная свалка, почему мне предложили эту работу, и вообще, что мне предстоит.
Мне позвонил мой бывший однокурсник (важная социальная категория – «Одноклассники», «В контакте», «Facebook», «Linkedln»…). Сказал, что вынужден оставить теплое место и хотел бы, чтобы вместо него взяли не кого попало, а меня, его старого друга. Был настолько любезен, что зная о моем… ну, скажем так, непростом материальном положении, сам вызвался одолжить мне на первое время немного денег. Почему он хочет оставить теплое место, я не спросил – а если спросил, то удовлетворился каким‑нибудь правдоподобным ответом. Откровенно говоря, я не помню – скорее всего, мы обмывали его великодушное предложение. Конечно, если бы я знал, что это прямая и наглая подстава… Впрочем, возможно, я бы все равно согласился – до такой степени мне тогда все обрыдло.
Как человек современный, прежде чем принимать предложение, я покопался в Интернете, посмотрел, что пишут про свалки вообще и мою будущую свалку в частности. Логично – посетить информационную свалку в поисках сведений о свалке материальной. Нашел кое‑какие спутниковые фото в Google, кое‑какие рассуждения о мафиозности свалочного дела, но ничего конкретного, ничего относительно ловушки, которая меня ожидала.
Из которой лучшим выходом оказалось – завербоваться в шпионы…
Я все еще на свалке, хотя достаточно далеко от места атаки. На экране я вижу, что к спецназовскому мусоровозу присоединился фургончик без окон. Из фургончика как раз выводят служебных собак – пару немецких овчарок. Ну ничего, на свалке много запахов, собачкам будет трудно. Мне, наверное, лучше дождаться темноты.

Ставшая почти родной за два с небольшим года свалка, которую вскоре придется покинуть. Вьющиеся над горами мусора крошечные летающие тарелочки в лучах заката. Когда стемнеет – летучие мыши. Мыши попискивают, как мобильные телефоны, на которые приходят СМС. Ладно, насчет тарелочек я выдумал, до этого еще не дошло… Хотя, думается, это дело недалекого будущего.
За мной числился весь южный сектор. По идее, работа непыльная. В компьютер заложена карта свалки, обновляемая каждую неделю. На ней отмечены участки, открытые для сброса, с указанием специфики. По мере прибытия машин я направляю их на эти участки и вношу запись в базу данных. Специфика – на сожжение, на переработку, на погребение. Incineration, recycling, landfill – компьютерная программа так и не была русифицирована. Теоретически, в соответствии с утвержденным проектом управляющей компании, у нас была очень современная свалка. Все мусоровозы с навигаторами GPS. К слову, я не знал, что свалки относятся к нацпроектам, но так мне объяснили…
Предполагалось, что я буду работать сутки через трое. Вначале (то есть несколько недель) так оно и было. Но с проблемами я столкнулся уже во время второго дежурства, медового месяца не получилось. Правда, первое дежурство прошло почти что романтически…
Я начинал верить, что моя жизнь теперь повернет к лучшему. Что счастливая звезда мне наконец‑то улыбнулась.
Накануне в городском офисе со мной подписали контракт, обещали приличную зарплату и бонусы, о которых говорил мой приятель.
Утро выдалось горячее – несколько десятков машин – об этом он тоже меня предупреждал, но после одиннадцати наступило затишье.
Я даже позволил себе прогуляться – надо же бросить взгляд на свои новые владения.
Издали, со стороны мусоросжигательных печей, тянуло едким дымом. Вблизи моей времянки (тогда еще – обыкновенного пластикового вагончика), громоздились горы, но пахло не так уж и плохо – гниющим деревом, тряпками, не подлежащей переработке пластмассой. Несомненно, где‑то были участки, куда без респиратора не стоило и соваться, но они были далеко.
Я пошел в глубину свалки вдоль разбитой колесами грузовиков дороги. По обочине кое‑где даже росла зеленая трава, желтели головки одуванчиков. Я добрался до груды расколотых грамофонных пластинок, что намекало на возможность более интересных находок.
Далеко позади раздался звук клаксона, и я счел необходимым вернуться. Действительно, у моей диспетчерской стоял одинокий мусоровоз. Я оформил груз, затем сварил себе кофе.
На этом первом дежурстве, впервые за долгие месяцы я почувствовал себя счастливым.

Мой старый «форд‑фиеста» (единственное напоминание о моем развалившемся браке) стоял около вагончика. На этот раз, зная, что на дежурстве у меня будет много свободного времени, я взял с собой плеер, так что на голове у меня были наушники. Вместо мусоровоза на дороге появилась легковая машина – «мерседес», такой же старый, как мой «форд». Подъехала, остановилась около. Из машины вышли четверо.
Может быть, и зря я стоял у диспетчерской – зайди я внутрь, им бы пришлось по крайней мере постучаться.
Главный – лысоватый детина лет сорока с низким лбом и боксерским сплюснутым носом – посмотрел на меня, потом себе на ладонь (делая вид, что держит фотографию), потом опять на меня.
– А где Славик?
– Я вместо него.
– За тобой должок.
– Какой должок?
– Ты же вместо Славика?
– Он уволился, меня взяли вместо него.
– Ну вот, раз уволился, значит, должок тебе в наследство передал.
Мне пришлось снять наушники.
– И сколько он был должен?
– Полтора лимона.
Мне Славик одолжил ровно в сто раз меньше.
– Так много?
– Мусор – дело серьезное.
Шутить, судя по всему, детина не собирался. На заднем сиденье «мерса» я заметил две бейсбольные биты.
– Если он действительно столько должен, вам надо его разыскать.
– Почему нам? Тебе.
Мне лень пересказывать эту сцену – тем более, что эта конфликтная ситуация в дальнейшем довольно благополучно для меня разрешилась. Это не значит, конечно, что в тот момент мне не было страшно. Наоборот. Они держались настолько уверенно… Я с трудом удержался, чтобы не растечься лужицей, как снеговик перед мощным тепловентилятором.
Они, разумеется, понимали, что меня кто‑то подставил и ни о каких долгах я ничего не знаю. Никакое членовредительство при первой встрече в их расчеты не входило. Мы кое‑как договорились, что мне дается неделя на розыски моего сомнительного благодетеля.

Я принялся звонить Славику, едва «мерседес» скрылся из виду. Ни один из известных мне номеров, конечно, не отвечал. Не много было толку и от посланных в панике СМС и e‑mail’oB. Все они тоже остались без ответа.
Ко мне постепенно возвращалась способность думать, но от этого было не легче. Ужас положения не в последнюю очередь состоял в его нелепости. Чтобы хоть что‑то понять, следовало знать ответ на множество вопросов. Я упустил возможность их задать, хотя – что бы мне ответили? Мне отчетливо вспоминались лежащие на сидении «мерседеса» биты.
В какие дела мог впутаться мой приятель, чтобы задолжать этим бандитам полтора миллиона? Как говорится, «дорогая редакция, как жить дальше?» Броситься за помощью в чистенькую городскую контору, где меня оформляли на работу? Бросить работу, лечь на дно? Вряд ли меня будут искать, но я снова окажусь в глубокой дыре, из которой только надеялся выбраться.
Если со Славика хотят получить такую сумму, значит, вокруг моей работы крутятся шальные деньги, надо только узнать способ, как их извлечь, может, все окажется не так уж и страшно – без наркоты, без убийства. Рассказывая о своих метаниях, я не пытаюсь приукрасить свой моральный уровень – в нашу мусорную эпоху стоит быть честным хотя бы перед самим собой.
Я, конечно, понимал, что от всей этой истории пахнет очень плохо, хуже, чем от начинавшей нравиться мне свалки, но продолжал надеяться на «авось» – как‑никак, впереди еще целых шесть дней, сбежать, если надо, я успею…

Перед уходом я поговорил со сменщиком. Косоглазым мой сменщик не был, но упорно косил в сторону. Ни на один из вопросов он толком не ответил.
– Ну ничего… конечно… нормально… я ни во что не вмешиваюсь… зачем… лучше держаться подальше…
Забавно, что даже сейчас я точно не знаю, что дало повод ребятам на «мерседесе» говорить о каком‑то долге. Конечно, догадываюсь, в общих чертах… Вероятно, что‑то где‑то закапывалось не без участия Славика… а потом выкапывалось, точнее, должно было выкапываться… но в какой‑то момент они ничего не нашли в условленном месте. Пример знания, которое имеет цену очень недолго, а при перемене обстановки становится информационным мусором.
Она переменилась через несколько дней, но предвидеть этого я не мог.
Зато мне очень хорошо известно, за что я подвергаюсь опасности теперь.
Кажется, спецназовцы нашли видеокамеру. Стоят перед ней. Один из них, в маске, догадываясь, что я его вижу, достает нож и недвусмысленным жестом проводит себе по горлу. За его спиной – робот. Предназначен для поиска подземных убежищ и проникновения в тоннели. Качество, конечно, не особо высокое (я видел куда лучше), но… Изображение исчезает. Солнце еще не зашло. Пока лучше не высовываться.

Поговорив со сменщиком, я вернулся домой. Смешно, что именно сейчас меня тянет на детали, но в этой дыре мне предстоит сидеть еще часа два, это если меня не найдут раньше, а главное, если все сложится хорошо, мне может грозить роль типичного представителя человечества. Ну, если не всего человечества, то хотя бы одного из представителей нашего потерянного поколения. К ней надо готовиться, осмысливать прошедшее, уделять внимание подробностям и т. д.
Домой – это, конечно, ерунда, непереводимое идиоматическое выражение. Можно ли всерьез называть домом съемную комнату в коммуналке? Да еще если за нее к тому моменту было не плачено почти три месяца?
В порядке подготовки к роли – немного о себе.
Отец мой умер пять лет назад. Так сказать, погиб в битве с эпохой. Ему еще не исполнилось шестидесяти. До конца перестройки он работал старшим инженером на заводе. Потом, когда эта работа стала несовместимой с долгом – кормить семью – ушел. У него всегда было сильно развитое чувство долга.
Здравого смысла у папы тоже было в избытке, к сожалению, несколько устарелого типа. Он начал менять профессии, полагая, что для того чтобы прилично зарабатывать, достаточно правильно выбрать специальность и трудиться, не покладая рук. Перемена профессии, однако, требует времени и стоит денег… А годы идут, и на твой возраст обращают все больше внимания.
В восьмидесятые он собирал книги, в девяностые продал все, что можно было продать. Единственным источником постоянного дохода оставалась мама – она работала медсестрой на «скорой».
Тем временем мой старший брат, окончив школу, объявил, что хочет стать католическим священником. Он уже связался с ксендзами из костела. Отец этого понять не мог. Несколько месяцев семью сотрясали ссоры. Потом брат получил какую‑то католическую стипендию и исчез из дома.
Отец начал болеть. До этого он никогда не жаловался на здоровье. Обследование показало запущенный рак желудка.
Я окончил школу через месяц после его кончины – и пошел на философский факультет. Признаю – последней волей родителя я пренебрег. Он хотел, чтобы я изучал финансы, а еще лучше попал в бизнес‑школу. Философский факультет все же защитил меня от армии.
Первые два года я жил вместе с мамой и думал об экзистенциальных проблемах. Затем вернулся брат. Он к этому времени успел перейти из католицизма в протестантство. В первый вечер он даже дал нам что‑то вроде объяснения: «По воле Божией я понял, что к безбрачию не предназначен… протестанты современнее… у них больше денег… стало быть, мне смогут дать приход…» На следующий вечер поговорить нормально нам бы уже не удалось – он объявил, что хочет разменять квартиру.
В те дни я ненадолго женился. Регина училась на журналистике и не в пример мне прилично зарабатывала. Женитьба казалась прекрасным выходом – мы тут же сняли квартиру, конфликт с братом удалось уладить сравнительно мирно. Хорошую двухкомнатную у метро мы превратили в двухкомнатную плохонькую (для мамы и меня, если я захочу к ней вернуться) и комнату для брата. Комнату он, с помощью своих протестантов, мгновенно превратил в нормальную однокомнатную квартиру. С тех пор я его не видел.
К сожалению, мама вскоре вышла замуж за водителя «скорой помощи». Жить вместе стало неудобно. Мой брак распался – Регина получила диплом и стала зарабатывать лучше, я получил диплом – и зарабатывал от случая к случаю, работая не по специальности. В первый год брака Регина пыталась разбудить во мне журналистские способности, но это ей не удалось. Я только в достаточной степени освоился с компьютером, чтобы искать сведения в Google.
– Ты дикий упрямец, – сказала она мне, уходя, – но даже тебе придется признать, что наш брак был ошибкой.
Я не стал спорить.
Думаю, я достаточно ясно объяснил, как оказался в дурацкой коммуналке почти без денег. Теперь надо объяснить, как я завербовался шпионом.

Завербоваться мне помогла женщина.
Со свалки я вернулся в свою комнату. Разброд, развал, запустение. Топчан на полу, рядом с ним несколько книжек, шаткий стол с фанерным верхом, шаткий стул. На столе черствая горбушка, половинка луковицы, стакан с недопитым чаем…
Я принял душ и переоделся.
Что‑то надо было делать.
Я не придумал ничего лучшего, чем пойти в дешевый бар напротив.
Каким ветром занесло в этот бар Алевтину?
Рыжие волосы, зеленые глаза. Шпильки и «мини» при росте 185. Она блистала на гендерных штудиях. Кажется, у меня еще не было повода сказать, что я защищал свой четверочный диплом по истории науки. Славик, который меня подставил, был троечником, но учился на политологии.
Алевтина скользнула взглядом по столикам… заметила меня… подошла.
– Привет, Алекс. Скучаешь?
– Бодрюсь, Тина, дальше некуда. Садись. Тебе что взять? – к приходу Алевтины я успел выпить литра полтора пива. Чувствуются ли в этих моих словах, как должно, разброд и шатание?
– Минералки. Без газа, со льдом, – она села рядом со мной, скрестив вытянутые ноги. – Есть информация, что у тебя проблемы.
– Кто тебе сказал?
– Неважно. Я знаю, что есть.
– Ну, допустим, – когда шанс является в виде такой красавицы, отказываться нельзя.
– А тут и допускать нечего. Для тебя есть работа. Возьмешься – тебя прикроют.
– Час от часу не легче. Мне уже предложили одну работу. И главные проблемы у меня как раз с этой стороны.
– Я про них и говорю. Если возьмешься – от мусорной мафии тебя прикроют. Работа сверхурочная, ты сможешь оставаться там, где есть.
– И кто же меня прикроет – колумбийские бароны?
– Не волнуйся – прикрытие чистое. Сможешь поработать на благо человечества.
– Интересно, у кого это такие чистые руки. ФСБ, что ли?
– Дурак ты, Алекс.
– А тогда кто?
На объяснения у Алевтины ушло несколько часов. Она отвезла меня к себе на квартиру. К концу вечера (т. е., часам к трем утра) я совершенно протрезвел. Так что к тому моменту, когда я наконец согласился пойти на службу к «кочевникам», я был в трезвом уме и твердой памяти. Конечно, трудно устоять, когда тебя вербует Алевтина.
Добавлю – между нами ничего не было. Впервые за много недель я заснул спокойно в чистой постели, испытывая перед нею – она легла в соседней комнате – что‑то вроде благоговения.

«Кочевники» – не такая уж и страшно продвинутая космическая цивилизация. Объяснение заложено в самом принципе их организации. Этот принцип – постоянное движение с око‑лосветовыми скоростями. На практике он, как всякое правило, допускает (и даже предполагает) исключения. В случае «кочевников» это остановки на планетах. Они осуществляются по тщательно спланированному графику, чтобы не нарушить синхронизации между кораблями, учитывающей релятивистское сокращение времени. Никакой собственной планеты у «кочевников» давно нет.
Ради экономии энергии для смены направления движения часто используются «черные дыры» – достаточно аккуратно пролететь вблизи.
Когда‑то я читал о чем‑то подобном в какой‑то фантастике, но одно дело – тешиться идеей из растрепанной книжки, и совсем другое – убедиться, что нечто в этом роде существует в действительности.
Слушая Алевтину, я начал задумываться. Может, она и сама – из «кочевников»? Я прямо спросил ее. Она улыбнулась, посмотрела мне в глаза зелеными глазами и сказала, что это не так. «Кочевники», объяснила она, охотно вербуют агентов, живущих в «медленном времени».
С момента создания межзвездных кораблей по цивилизационному времени «кочевников» прошло от силы несколько десятков тысяч лет. По «медленному» – многие миллионы, если не миллиарды.
Неудивительно, что их интересуют технические достижения более быстрых цивилизаций.

Благоразумие требует немедленно отключить антенну – по WiFi меня легко могут выследить. Но так тяжело сидеть в этой крысиной норе безо всякой связи с внешним миром! Я все же заставляю себя отключиться – подключиться снова можно через несколько часов, ночью, когда суета немного утихнет, перед тем как выбраться наружу в надежде покинуть опасную зону.
Передаточная станция «кочевников» находится на Луне. До нее спецназ не достанет. С ней у меня контакт поддерживался по лазерному лучу. Лазер находился на крыше моей диспетчерской. К сожалению, другого передатчика у меня нет.

Через три дня я снова вышел на работу. Хотя ребята на «мерседесе» обещали появиться только через неделю, я, разумеется, боялся. И они появились, но…
– Чего ж ты, блин, сразу не сказал? – выбравшись из машины, лысоватый предводитель сразу протянул мне руку для пожатия. – О чем ты думаешь? Так ведь и ошибиться можно.
– А должок…
– Улажен, улажен твой должок, не волнуйся. Ванька, доставай! – один из его спутников открыл багажник и вытащил целый ящик пива.
– Обмыть надо!
Второй, не дожидаясь приказа, достал с заднего сиденья пакет с воблой.
Когда закончилось пиво, мне устроили ознакомительную экскурсию по свалке (отказываться мне показалось неудобным). Запомнились «цеха» – навесы, под которыми бомжи сортировали высокотехнологичный мусор для дальнейшей переработки. У нас была очень современная свалка.
Заснул я, к своему удивлению, в собственной постели – точнее, на узкой лежанке в вагончике диспетчерской, который начинал чувствовать своим домом. Меня благополучно привезли обратно, а смена выдалась спокойная, и до утра меня больше никто не тревожил.

Интересно, много ли у меня времени. Ржавый мусорный контейнер – мое убежище. Четыре тоннеля – тот, через который я сюда забрался, и три запасных, на тот случай, если основной обнаружат преследователи. Короче…
Массовая переработка мусора, сортировка, извлечение ценных компонент «кочевников», разумеется, не интересовала.
В чем состояла моя задача?
Ну, представьте себе – вечер, сумерки. Приезжает грузовик. Иногда что‑нибудь совсем маленькое – грузовичок, пикапчик. С какого‑нибудь интересного предприятия, продукцию которого не купишь в магазинах. Сбрасывает свой груз в дальнем тихом уголке, подальше от суеты, сортировщиков, бандитов. Я выбираю место, указываю, где. Они уезжают. Я устанавливаю лазерный маячок.
Отхожу в сторону, но недалеко. Смотрю, чтобы все было в порядке.
Прилетает тарелка, забирает груз. (Это я условно говорю – «тарелка», на самом деле челнок «кочевников» выглядит иначе.)
Я ухожу к себе в диспетчерскую. И до утра могу спать спокойно…
Вскоре после того, как меня завербовали, я перешел на постоянный график – все мои сменщики перевелись на другую работу.
Трудно рассказывать о восемнадцати месяцах счастья. Понимая, что интересует моих заказчиков, я обследовал свалку, стараясь находить то, что могло бы их интересовать помимо запланированных сбросов.
По вечерам смотрел фильмы про жизнь «кочевников», про экзотические планеты, на которых они побывали.
Помогал молодому историку‑«кочевнику» в командировке на Земле собирать сведения о нашей материальной культуре последних десятилетий.
На всякий случай мой вагончик «укрепили», чтобы кто‑нибудь не атаковал его сдуру или не проник внутрь в мое отсутствие. Я сам оборудовал, как мог, несколько запасных позиций.
Изредка я виделся в городе с Тиной – поболтать, получить новые инструкции.

Я выкладываю из кармана все флешки, которые у меня остались. Около дюжины. Сбрасываю на них информацию. Дойдет дело до бегства – буду раскидывать по дороге, как мальчик‑с‑пальчик. Авось что‑нибудь сохранится.
Вспыхивают красные лампочки. Спецназ в тоннелях. Пора. Два из четырех пока свободны.

B

Он бежал по тоннелю. Бежал – если это можно назвать бегом. Пробирался. Иногда в полный рост, но чаще на карачках, как странное четвероногое с неудобно длинными задними ногами. Уже успел рассечь лоб, порезать пальцы на правой руке и ушибить колено. Головная повязка со светодиодами все время съезжала на левый глаз, кровь со лба мешала смотреть правым. В левой руке он сжимал пистолет, говоря себе, что это на случай встречи с собаками – он понимал, что в случае встречи со спецназовцами пистолет не спасет, а вероятность жестокого обращения намного повысится.
Удивительно, как много успеваешь себе сказать, пробираясь без особой надежды на спасение по длинному неудобному тоннелю. Когда «крот», робот, выделенный «кочевниками» главным образом для поиска интересных артефактов в недрах свалки, помогал ему готовить укрытие, это воспринималось как интересная игра. Теперь это игрой не было. В охоте на человека, где он оказался дичью, каждый выступ металла, каждая петля проволоки, каждая неровность, не сглаженная инопланетным «кротом», казалось, яростно сражалась, защищая родную землю.
Несколько дней назад «кочевники» забрали «крота». Возможно, они знали о готовящейся атаке? Собирались «сдать» ненужных больше агентов? А тогда – зачем бежать, зачем скрываться? Остается ли еще хоть какой‑то шанс на спасение? Думается, он остается только в том случае, если они готовы выручать каким‑то образом тех, кто честно для них работал.
Издалека по тоннелю донесся глухой удар – или, скорее, почувствовался в толчке сжатого воздуха, ударившего его по ушам и толкнувшего в спину По всей вероятности, спецназовцы взорвали люк, закрывавший вход в тоннель. Шансов на спасение было мало, но хотелось еще хотя бы ненадолго увидеть небо.

Он был готов к тому, что спецназ будет поджидать его у выхода из тоннеля, но, к его удивлению, у выхода никого не было. Над головой во всю ширь раскинулось небо, видны были даже, несмотря на близость большого города, кое‑какие звездочки. Алекс вытер рукавом кровь со лба, закинул голову. Одна из звездочек, самя яркая, двигалась – МКС, международная космическая станция. Он улыбнулся. За долгие месяцы работы на свалке во время вечерних прогулок он привык идентифицировать наиболее крупные из пролетающих над головой спутников. Научиться было не так уж трудно. Но теперь надо было бежать дальше.
Алекс опустил взгляд и с ужасом увидел красную точку лазерного луча, подбирающегося к его ногам.
Он поспешно отшвырнул пистолет, поднял руки…

C

Зареванное лицо Тины… Синяк на скуле. Ее взяли, видимо, прямо в вечернем платье. Разорванная лямка. Ужасного вида ссадина на голой лопатке. В руке она сжимает туфлю со сломанным каблуком и постоянно морщится от боли.
Его тоже основательно избили.
Задержанных много, но остальные его не интересуют.
Автозак трясется по неровной дороге. Тусклая лампочка, обтянутая сеткой, на потолке. После особенно смачного толчка кто‑то говорит:
– Техника старая, дороги плохие, но от атаки из космоса нас прикрывают самые современные системы.
– Разговорчики! – охранник лениво пинает грязным сапогом зеленую сетку обезьянника.

Узкий, как пенал, кабинет следователя, ведущего допрос. Кафельный пол, отделанные кафелем стены. Металлический стул и стол, привинченные к полу. Следователь по другую сторону стола в удобном кресле. У стула подлокотники из гнутых трубок. К ним пристегнуты руки Алекса.
– Я вам все расскажу!
– Конечно, расскажешь, – следователь делает знак, помощник в заляпанном белом халате наполняет желтоватой жидкостью шприц, протирает ваткой голую руку Алекса, вгоняет иглу…
– Конечно, расскажешь, – пальцы следователей стучат по клавиатуре компьютера. – Верита‑серим вот подействует.
Алекс начинает рассказывать.
В конце допроса его бьют, но не очень сильно. Следователь остался недоволен – под действием «сыворотки правды» выяснилось, что Алекс слишком мало знает! Откуда доставлялись образцы, которые интересовали «кочевников»? Даже об этом ему мало чего известно.

Тоска тюремных камер… Задержанных держали по одному, но несколько раз переводили из камеры в камеру. Допрашивали умеренно. «Сыворотки» больше не использовали. Были попытки перестукиваться. Настоящих тюремных кодов никто не знал – Алекс, например, просто выстукивал номер буквы, получал ответ в том же стиле. Тюрьма, однако, была какой‑то слишком уж современной. Тоже – национальный проект? В недосягаемом верхнем углу – видеокамера. Перестукивание заметили, виновников снова слегка побили и стали включать сводящий с ума рэп. Алексу было невыносимо стыдно за то, что он наговорил на первом допросе о себе и своих чувствах к Тине, пусть даже под действием «верита‑серима», как сказал – видимо, начитавшийся книжек про Гарри Поттера – следователь.

Что‑то происходило – но неясно, что. Алекс пытался строить догадки на основе вопросов, которые ему задавали следователи. Они тоже иногда менялись. Как положено, чередовались добрые и злые, но и те и другие вели себя почему‑то после первого раза не слишком активно.
Добрый мог сказать, сочувственно, но хмуро:
– Вы же понимаете, что свалки – часть нашей стратегической системы?
– В смысле – системы прикрытия? – осмеливался задать встречный вопрос Алекс.
– Вопросы задаю я, – без особой злости напоминал следователь. – Вы не могли не понимать, ЧТО вы подвергаете опасности. Не мешало бы определиться – будете вы на стороне родной планеты, или…
Злой следователь мог угрожать переводом в американскую спецтюрьму.
– В данном случае наши интересы и интересы американцев совпадают. Читали, как у них обращаются с заключенными?
Потом снова появлялся добрый.
– К сожалению, спецсредства нарушают ход логической мысли. Мы их пока больше применять не будем. В ваших интересах подумать на досуге, что вы все‑таки знаете о ваших хозяевах. Романтика межзведных путешествий нас не интересует – гораздо больше, кто, где, как в нашей собственной системе. У вас же высшее образование. О методе дедукции слыхали?

Все это было странно, странно, странно. Последний допрос начался с серии вопросов о мусоре на орбите. Алекс знал об этой проблеме только из Интернета и никакой новой информации добавить не мог. Закончился он прямым предложением – стать двойным агентом. Чувствуя неуверенность следователя, Алекс сказал, что подумает.

На следующее утро задержанные снова встретились в автозаке. При виде Тины Алекс не мог скрыть своей радости. На ней было новое платье, новые туфли. Она улыбалась.
Офицер, сопровождавший арестованных, раздавил сапогом окурок, сплюнул.
– Ваша взяла, бля. По машинам!

D

НА ЭТОМ НАШ РАССКАЗ ОБ АГЕНТЕ 0224 ПРЕРЫВАЕТСЯ, НО НЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ИСТОРИЯ В ЦЕЛОМ. НАША ЗАДАЧА ЕЩЕ НЕ ВЫПОЛНЕНА. В ЧЕМ ОНА СОСТОИТ? В ТОМ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ВЕРБОВАТЬ НОВЫХ АГЕНТОВ «КОЧЕВНИКАМ». ДЛЯ ЭТОГО КОНЕЦ, РАЗУМЕЕТСЯ, ДОЛЖЕН БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ. ОН СЧАСТЛИВЫМ И БУДЕТ – И НЕ ТОЛЬКО КАК ОКОНЧАНИЕ РАССКАЗА. ОСОБЕННОСТЬ В ТОМ, ЧТО МЫ РАССКАЗЫВАЕМ ЧИСТУЮ ПРАВДУ. КОНЕЦ НЕ ТОЛЬКО БУДЕТ, НО И БЫЛ СЧАСТЛИВЫМ. ДЛЯ БОЛЬШЕЙ УБЕДИТЕЛЬНОСТИ, ОДНАКО, НУЖНЫ КОЕ‑КА‑КИЕ ФАКТЫ, КОЕ‑КАКИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

Что это за штурм вагончика, который столь красочно описывает агент 0224? Спору нет, операция по разгрому шпионской сети была подготовлена довольно грамотно. Никакой утечки информации, согласованный одновременный удар во всех промышленно развитых странах. Спецслужбам удалось задержать процентов тридцать наших полевых агентов. Но – ив этом смысл откровенного признания фактов – «кочевники» своих в беде не бросают.
Не будем повторяться и рассказывать о драматических эпизодах – конечно, они были, но даже при аресте обошлось без особых грубостей и членовредительства – власти догадывались, с кем имеют дело, и спецназовцы были проинструктированы, чтобы не слишком зарываться. А наши агенты, соответственно, не оказывали особого сопротивления, надеясь на заступничество «кочевников». В этом они не ошибались.

Многие из вас (т. е., тех, кто в это время был на свободе), наверное, обратили внимание на тревожные публикации по поводу внезапного изменения орбиты МКС – Международной Космической Станции. Потом пресса, включая большую часть Интернета, все наиболее крупные новостные сайты, так же внезапно перестала писать на эту тему, как будто ничего и не было. Никого это не удивило?
Разумеется, интернет‑дискуссия продолжалась (twitter, блоги), но ее участники были в основном далеки от истины.
Можем рассказать вам, что произошло, если вы еще не догадались. Одним прекрасным утром экипаж МКС ощутил легкое ускорение. Не только космонавтов, но и все свободно плавающие в воздухе предметы во всех отсеках потянуло в одну сторону. Ускорение было слабым – никто не ушибся, ничего не разбилось. Удивительное явление, разумеется, требовало немедленного объяснения. Всякая неожиданность на орбите может предвещать беду.
Первые попытки осмотра корпуса, без выхода в открытый космос, ничего не дали – несколько небольших, но очень эффективных двигателей (made by «кочевники») было установлено вне зоны видимости. Выход в пространство вскоре позволил их обнаружить. Но инструменты, которыми располагал экипаж, не позволяли ни отделить их, ни выключить. Спасательная капсула тоже не желала отделяться – что‑что, а качественные виды космического клея – одна их специализаций «кочевников». Не прошло и суток, как орбита МКС поднялась на несколько сот километров. Отправка новой спасательной капсулы с Земли явно запаздывала.
Короче, земным властям пришлось вступить в переговоры. Одним их пунктов был обмен задержанных агентов «кочевников» на космонавтов МКС…
Кстати, если кто не верит, фильм об этом можно посмотреть здесь.
После успешного завершения переговоров станция вернулась на первоначальную орбиту. Инцидент как‑то удалось замять.
В заключение…

Что порекомендовать тем, кто желает установить контакт с «кочевниками»? Один из вариантов – «умный» поиск в Интернете.
Разумеется, банальный поиск, если вы наберете что‑нибудь вроде «кочевники», «nomads», «nomades», даст слишком много ответов, не имеющих отношения к делу.
Можно воспользоваться идеей старой игры в «перпендикуляры». Там от участников требовалось подобрать три слова, имеющих максимально «перпендикулярные» значения, такие, чтобы проекция смысла каждого на смысл других была минимальной, и использовать эти тройки для поиска.
Наберите хотя бы nomad + antares + meduse – пишу первое, что приходит в голову, и тотчас результаты поиска станут гораздо интересней.
Но скорей всего, если вас по‑настоящему интересуют «кочевники», контакт с вами они установят сами.

И наконец небольшое дополнение – бонус – письмо от Александра, агента 0224, маме!

«Дорогая мама!
Пожалуйста, не беспокойся, ты всегда расстраивалась, когда я тебе долго не звонил. Представляю, как ты могла расстроиться, если мое имя мелькнуло в числе задержанных. Насколько я понимаю, сюжет про нас успели прокрутить по телевизору – во всяком случае, вслед за спецназовцами приехали журналисты, нас снимали. Потом, когда нас обменяли, об этом, конечно, ничего не сообщалась – какое же государство станет признаваться в собственном унижении.
После обмена – тебя это, наверное, рассмешит, нас вывезли с Земли на мусоровозе, «кочевники» вовсе не специализируются в шпионаже, у них даже нет специализированного транспорта, они послали свой корабль, который обычно служит для того, чтобы подбирать наши вышедшие из строя спутники и другой мусор на орбите. Я тебе говорил, они интересуются нашей технологией.
Сейчас я на базе «кочевников» на оборотной стороне Луны. Мне предлагали присоединиться и отправиться в межзвездное путешествие, но я отказался – не хотелось расставаться с родной планетой.
Так что я, наверное, скоро вернусь на Землю, разве что под другим именем, но я думаю, это ненадолго – пока не будет заключен какой‑нибудь договор между земными правительствами и кочевниками. По‑моему, у землян нет другого выхода. А тогда я смогу оставаться на Земле и сотрудничать с «кочевниками» вполне легально.
Алекс»

Федор Береснев
Портал на Релагу
Рассказ

Замкадыши выдохлись к обеду. Перестали переть, укрылись в рельефе и выбросили белый флаг. Седой велел их не трогать.
Трофим пристроил карабин на колени и задумчиво наблюдал за копошащимися в зоне обстрела фигурками. Те утаскивали раненых. Пусть, возможно, в будущем зачтётся. Враги сейчас, завтра люберецкие могут прийти с миром, сегодняшнее милосердие обернётся сторицей. Трофим к своим тридцати многое повидал и был против ненужной жестокости. Ни к чему лишний раз плевать в колодец.
До заката оставалось ещё порядочно, но сегодня уже вряд ли полезут. Да и не факт, что опять здесь. По крайней мере, в ближайшее время. Хотя место весьма удачное для нападения: молодняк, поглотивший руины госпиталя ветеранов, подступал к самым позициям кузьминчан. Тяжело обороняться, упираясь носом в растительность, но выбора у общинников не было: портал всего в двух кварталах. Отступишь за бывшую линию ЛЭП, и вход в святыню святынь будет простреливаться с ничейной территории.
Портал. Гордость и наказание общины. Её проклятие и надежда. Портал был причиной постоянных набегов соседей и служил неоценимым подспорьем, являясь крупнейшим источником доходов.
Прислонившись спиной к стене, Трофим задремал. Он снова оказался на Релаге. В изученном до последнего камешка и бесконечно родном санатории. Он часто попадал туда во сне. Низкие, утопающие в зелени корпуса, широкий мелкопесочный пляж и тёплое, кристально прозрачное море. Планета, где всегда тепло и благостно, планета, на которую выводит единственный работающий ход портала.
Из сладостного забытья Трофима вывел тихий оклик Седого:
– Троф, ты что, спишь?
– Нет. Так, глаза прикрыл. Второй день на посту.
– Вечером сменят, – Седой сидел рядом на корточках и говорил почти в ухо. – Идёшь в центр?
– Послезавтра. Отосплюсь и двинусь с рассветом. Надо проверить, не осталось ли чего интересного. Август. Самое время.
– Поосторожней там. Возьми с собой Шныря.
– На что он мне? – поморщившись, попытался отказаться от компании Трофим. – Ещё стрельнёт, чего доброго, в спину.
– Не стрельнёт, – уверенно гнул свою линию Седой. – Я его тогда из‑под земли достану. И он это знает. А проверить парня надо. Как мне его, приблудыша, в дозор ставить, если веры нет?
– А я у тебя что, за няньку?
– А кому мне ещё доверять? – отрезал Седой. – Не ерепенься, а к парню присмотрись. Мало у нас надёжных мужиков осталось.
– Ладно, – сдался Трофим, – но потом не взыщи. Я придирчивый.
– Потому и прошу, – хлопнул строптивца по плечу старейшина. – Если ты одобришь – значит, точно не подведёт.
Седой встал и пригибаясь пошёл траншеей в сторону портала.
Начинало смеркаться. Всякое шевеление в ближайших зарослях давно прекратилось. Люберецкие, видимо, отползли зализывать раны.
Смена пришла с первой звездой. Трофим поздоровался с ребятами, обсудил новости. О нападении в общине знали, посты усилили. Остальные соседи вели себя тихо. Марьинские пришли, предложили помощь. После очередного передела парка они были сама любезность. Забронировали месяц на Релаге на троих, дали в предоплату патронов, помогли выловить мародёров в промзоне. Не соседи, а ангелы. Будто ещё год назад не вцеплялись в глотку бешеной собакой.
Трофим жутко хотел спать и, махнув рукой на поиски навязанного попутчика, отправился домой. Завра будет целый день, никуда он не денется. А денется – ему же хуже.
Волгоградский, несмотря на ранний час, был тих и пустынен. Кое‑где в окнах дрожали одинокие огоньки, и доносились обрывки приглушённых разговоров. Лишь на центральной площади жизнь кипела. Горели костры широким кругом, ходили от одного огня к другому неторопливые люди.
Резиденция Трофимовой команды располагалась за фонтаном Победы, в здании бывшего театра. По случаю хорошей погоды вся компания коротала вечер у костра на свежем воздухе.
Трофим подошёл к своим и увидел неожиданного, но крайне удачного гостя. Шнырь, сидя у огня, играл со старшими пацанами в карты. Игра шла на щелбаны. Ребята горячились, махали руками, обвиняя друг друга в передёргивании, но карт никто не бросал.
Понаблюдав немного за кипением страстей, Трофим бросил гостю:
– Седой велел тебя в центр взять. Послезавтра с рассветом выходим. Не опаздывай.
Помолчал немного и пошёл в дом. Остановился невдалеке и, обернувшись, пригрозил:
– Узнаю, что играете на интерес, ноги повырываю.

На следующий день проснулся Трофим поздно, почти за полдень. Сказалось длительное дежурство. Вышел осмотреть владения.
Никто не сидел без дела. Все были на бульваре, занимались огородом. Женщины собирали и складывали на тележки уже созревшие плоды. Детишки под руководством бабы Глаши носили воду на огурцы. Несмотря на сухое лето, огурцы уродились. Не зря перетаскали сотни ведёр от колодца. Кроме огурцов, удались фасоль и картошка, а вот чеснок и лук пропали. Ничего, решил Трофим, перезимуем.
Прихватив наполненную дарами природы тележку, он вернулся домой. До вечера провозился в подвале, готовя его к приёму урожая. Строгал, ровнял, укреплял. Кое‑где просмолил и подкрасил.
В сумерках вернулась команда. Шумно поужинав, она разбрелась по интересам. Ребята опять уселись за карты. Проверяя и подгоняя амуницию, Трофим решил, что вернувшись, он обязательно найдёт им полезное занятие. Дел много, нечего временем напрасно разбрасываться.

Назавтра Шнырь не опоздал, и вышли, как и собирался Трофим, с рассветом. Быстро, часа в два, дошли до границы общинных владений.
Конец промзоны, начало Волгоградского проспекта. Некогда окраина исторического центра, а теперь граница безжизненных каменных джунглей. Распаханная, начинённая ловушками и сюрпризами ничейная земля с единственным охраняемым проходом.
Остановились у поста, перекусили, перекинулись парой слов с дозорными. Здесь уже больше месяца никого не видели. Вообще. А то, что прошло вдоль границы месяца полтора назад, и человеком назвать нельзя – лохматое оборванное нечто.
Дальше пошли осторожней, прячась в тени домов. Где можно, пробираясь кустами. На Таганской площади залегли и долго изучали обстановку. Никого. Лишь пробежала по своим делам сытая стая собак, и проковыляла из подвала в подвал лоснящаяся крыса.
Яузу перевалили только после обеда. Сразу же принялись обшаривать Бульварное кольцо и окрестности: если где и осталась жизнь, то именно здесь.
Бульвары и скверы заросли лебедой и полынью. Были кое‑где горох с кукурузой, но кусками, явным самосадом. Значит, с позапрошлого года, с момента, когда местные, отчаявшись, пошли на прорыв, никто ими не занимался.
Жаркое было дело. Изголодавшиеся к весне, они из последних сил рвались на природу, к первым грибам, траве и берёзовому соку. Хорошо, что прорывались по пути наименьшего сопротивления – через Измайлово. Кузьминки если бы и выдержали, то, обескровленные, стали бы лёгкой добычей для соседей.
Разведчики дошли до Цветного, проверили и его. Везде одно и то же. Раздрай и запустенье. Но были и находки: у памятника Грибоедову Трофим обнаружил грядку дикого чеснока и взрыхлил дефицитным продуктом заплечный мешок. Шнырь нащипал полмешка гороха.
– Командир, а почему бы всем не уйти сквозь портал? Там ведь рай, и никто не стреляет.
Трофим искоса оглядел подчинённого, призадумался и нехотя ответил:
– Всем не получится. Там ограничение стоит. Не больше двадцати четырёх человек одновременно. Седой это дело изучает. Раньше вообще только шестнадцать пускало, а теперь уже вон сколько. Скоро отменит, тогда и уйдём.
«Изучает». Если бы. Он сам не знает, как так получилось. Нажимает кнопки на панели в разной последовательности и смотрит на результат. Если ничего не случилось – опять нажимает. Хорошо хоть, не сломал ничего пока.
– А что мешает там навсегда остаться? Ну, кому‑нибудь. Мол, не пойду обратно, хоть режьте.
– Зарежут. Точнее, под руки затащат в кабинку и отправят сюда, а зарежут уже здесь. Был один такой хитрый. Как свинья, верещал на судилище, – ответил Трофим и смерил попутчика тяжёлым взглядом.
У того сразу же пропало всякое желание продолжать расспросы.
У медного Никулина устроили привал. Надежды найти что‑нибудь нужное не оставалось.
Трофим вспомнил рассказы стариков о садах на крышах. Мол, стоит земли натаскать, и полный порядок: удобрение на чердаке под боком, до квартиры недалеко, и с земли не видно. Да, воды не хватает, но можно устроить резервуары для сбора дождевой влаги. Говорят, есть умельцы по этой части.
Понятно, искать нужно на плоских крышах низких домов. Но здесь все такие. Обойти хотя бы половину – неделю надо. Значит, надо подняться на крышу самого высокого дома в округе.
Трофим осмотрелся и обнаружил на изгибе Неглинной восьмиэтажное здание. Над окружающими трёх– и четырёхэтажками оно возвышалось, как ледокол над спасаемыми сейнерами.
С крыши гиганта округа была как на ладони. Коричневые, стальные и серые шапки домов выглядели необжитыми и брошенными. Буро‑выгоревшая зелень на некоторых из них напоминала смесь ржавчины с лишайником. Даже пологая крыша «Детского мира» не вызывала практически никаких подозрений, хотя грязной зелени на ней было больше, чем на соседках.
Для очистки совести Трофим решил проверить это здание. Тем более, на этажах можно найти подарки для мелких. Вряд ли те, кто здесь жил, вынесли все игрушки из здания.
Окна бывшего магазина были заколочены, а двери завалены. Проникнуть в него оказалось совсем не простым делом. Только природное упрямство заставило Трофима довести начатое до конца.
На первом этаже царил хаос. Горы, завалы мусора. Найти что‑то целое, пригодное к использованию, представлялось делом безнадёжным.

Пробравшись по захламленной лестнице на второй этаж, Трофим присвистнул: балконы были превращены в оранжерею. В горшках, кадках и ящиках росли яркие и сильные растения. На кустах помидоров алели сочные плоды, фасоль коричневела вызревшими стручками, картофель буйно цвёл нежно‑фиолетовым цветом.
На крыше обнаружилась та же картина. Тщательно замаскированные от посторонних глаз клумбы цвели, благоухали, плодоносили. Трофим отыскал грядку лука и принялся заполнять им рюкзак.
– Откуда вы? – проскрежетал за спиной старческий голос.
Трофим резко обернулся и уткнулся глазами в сдвоенный
ствол на воздуховоде. Потом над ружьём проступило сморщенное лицо в чёрном платке. «Спасибо, Шнырь, прикрыл», – подумал Трофим, ища глазами напарника. Тот стоял рядом, забавно хватая воздух беззвучным ртом. Наконец он опомнился и рванул из кармана пистолет. Арбалетная стрела впилась в бицепс его правой руки. Бабка была не одна.
– Из Кузьминок, – неохотно ответил Трофим.
– Кто там у вас сейчас за главного?
– Седой.
– А где Микола Хмурый?
– Убит в прошлом году, в стычке с марьинскими.
Похоже, старушка осталась довольна ответами. Напряжение
на её лице спало. Она сменила позу на более свободную, но ружья не убрала.
– Девочку к себе возьмёте? Десяти лет. Умная, грамотная, работящая, – задала бабка главный свой вопрос.
Трофим понял, к чему та клонит, и успокоился. Всем было известно отношение кузьминских к детям. Наряду с порталом они считались основным богатством, мостом в будущее.
Коренной общинник Трофим не мог понять действий некоторых соседей, живущих без детей и не стремящихся их завести. Ну, пограбил ты, покуролесил, а дальше что? Кто прожуёт тебе краюшку на закате жизни, кто укроет зябнущие ноги? Или они не надеются дожить до старости?
– Отчего ж не взять? Возьмём. И ты приходи, если хочешь.
– Нет, я здесь ещё не всё закончила, – сказала старушка, убирая наконец ружьё. – Уйду – пропадут годы селекции. Может, весной. А внучке у вас надёжней будет.
Она мотнула головой, и из‑за соседнего воздуховода вышла худенькая долговязая девочка. Соломенные косички торчали в разные стороны. Голубые глаза испуганно прыгали с гостей на бабку и обратно. В руках она держала взведённый арбалет.
– Здравствуй, – умилился Трофим. – Как тебя зовут?
– Леся.
– А меня дядя Трофим. Будем знакомы. Пойдёшь с нами?
Молчавший до этого рыбой Шнырь обиженно запричитал.
Бабка его усовестила и, прикрикнув для острастки, рывком извлекла стрелу и начала бинтовать рану.
– А что ж вы с внучкой на прорыв не пошли? – глядя на точные движения старушки, задал мучивший его вопрос Трофим.
– Болела внучка. Влёжку. Никак её трогать нельзя было. А я с ней осталась. Поначалу тихо было, а теперь что ни день – новые гости мимо ходят, – ответила старушка, заканчивая оказание первой помощи. – Чую, скоро толпой явятся, ничейную землю обживать. Вы‑то как?
– Нам бы своё удержать, – вздохнул Трофим и, отойдя к кадкам и ящикам, принялся изучать бабкины богатства.
Долго гостевать не стали. Взяли, чем хозяйка нашла нужным поделиться, и отправились в обратный путь.
Не успело гостеприимное здание скрыться из виду, как осмелевший Шнырь, нагло осклабясь, поинтересовался:
– Как девку делить будем, командир? Она вроде как общая.
– Это не девка, а ребёнок, – вспыхнул Трофим. – Ещё раз пасть откроешь – половины зубов не досчитаешься.
Шнырь увял и надулся. До самого заката он обиженно глядел под ноги, замыкая их маленькую колонну. Трофим хотел было прикрикнуть, напомнив об обязанностях замыкающего, но решил не накалять.
На ночлег остановились у Чистых прудов. Забрались на крышу и устроились у края. Так безопаснее: не на виду, прикрыты с трёх сторон, и крысы по ногам не бегают.
Трофим отдежурил первым, разбудил Шныря и устроился рядом с Лесей. Заснул он мгновенно. Будто в колодец провалился. Но сон был беспокойным, поверхностным. В нём он карабкался куда‑то вверх, тянулся, хватался за что‑то мягкое и податливое, соскальзывал и опять карабкался.
Очнулся Трофим рывком. Вынырнул, уловив краем сознания непонятную возню рядом и услышав сдавленное мычание. Открыв глаза, он увидел в свете звёзд нависшую над девочкой тёмную фигуру. Не вставая с места, Трофим отвесил ей смачный пинок.
Шнырь подпрыгнул от неожиданности, оступился и, споткнувшись, перевалился через край крыши. С мягким чмоком тело незадачливого насильника плюхнулось в куст у дома.
Трофим прислушался. Тишина. Ни ругани, ни стона. Три этажа. Мог даже удариться не сильно. Он взглянул на девочку. Та ошарашенно осматривалась по сторонам. Похоже, спросонья она ничего не поняла.
Схватив одной рукой девочку, другой – ружьё, Трофим поспешил к чёрному прямоугольнику люка. Спустившись на ощупь на предчердачный этаж, он нырнул в первую попавшуюся дверь. Протолкнул девочку вглубь квартиры, сел у двери и принялся чутко ждать рассвета. Ребёнок тихо и доверчиво сопел рядом.
Когда окружающий мир посерел, Трофим осторожно спустился вниз. Шныря у дома не было. На расплющенном кусте нашлись капли крови. Редкие красные кляксы сворачивали за угол, чтобы оборваться в десяти шагах маленькой лужицей. Никаких признаков близости упавшего. Никакого намёка на его присутствие.
Быстро собравшись, Трофим двинулся к Яузе, но не бульваром, а в обход, через Китай‑город. Шли медленно, сторожко, почти струясь по стенам. Не выходя на открытое место и выбирая узкие улочки.
Первой Шныря заметила Леся. Он лежал у Яузских ворот, укрывшись за проржавевшим остовом машины, и неотрывно смотрел в сторону бульвара. Со стороны Солянки, откуда подошли Трофим с девочкой, он был как на ладони.
Леся взвилась, как тетива, и остановилась. Трофим, отследив её взгляд, прикрыл ей рот и оттащил в укрытие. Там он спокойно улёгся, прицелился и послал пулю в голову предателя. Сегодня милосердие в его планы не входило.
Дальше пошли в рост, почти не прячась. Только зорко выцеливали проёмы окон по обе стороны дороги. Девочка действительно была хорошо обучена. Однажды, поймав краем глаза движение, она спустила тетиву не думая, на автомате. Трофиму пришлось уговаривать её оставить труп крысы здесь.
– Мы такое не едим, – увещевал он ребёнка, – разве что голубей, и то не регулярно.
Не верила. Туго, видать, ей с бабкой пришлось в последнюю зиму.
Подойдя к посту, оба радостно замахали руками. Часовой показался, но радужных эмоций не разделил.
Он был один и очень напуган.
По его словам, ночью прорвались марьинские. Прошли далеко, почти до портала. Седой то ли ранен, то ли убит, полной ясности нет. Сейчас все, оголяя другие направления, стягиваются к сердцу общины.
Уяснив ситуацию, Трофим бросил лишние вещи и ринулся напрямик прудами. Леся увязалась за ним. Аргументов слушать не хотела:
– Бабушка велела с тобой идти.
И всё. Хоть кол на голове теши.
Трофим передвигался длинными перебежками, переходя на шаг только чтобы перевести дух. Девочка старалась не отставать. В районе стадиона она окончательно выдохлась. Села на землю и, тяжело дыша, ела Трофима пронзительно‑голубыми глазами. Пришлось взять на руки и нести.
Но даже с девочкой на закорках до портала Трофим добрался меньше чем за час. Там вовсю кипела работа. Мужчины таскали из подвала старый хлам и городили баррикаду у входа. Женщины насыпали в мешки песок и подтаскивали туда же. Подростки набивали обоймы и наблюдали за окрестностями. Все были сосредоточены и при деле.
Самые плохие ожидания не оправдались: Седой хоть и был ранен, но оказался на ногах, бодр и деятелен. Он молнией носился вдоль новой линии обороны, организовывая, направляя, подсказывая. Увидев вернувшегося разведчика, старейшина кивнул, указал рукой на точку и пролетел дальше.
Трофим принялся обживать рубеж. Он устроился за вывеской, притащенной из подвала, поправил соседние мешки, начал раскладывать боеприпасы.
– Дядя Трофим, а что такое гипнотариум?
Девочка. Он совсем о ней забыл.
– Что говоришь?
– Гипнотариум.
– А где ты такое слово слышала?
– Вот здесь на вывеске написано «Релаксационно‑восстановительный гипнотариум «Релага»».
– А, Релага. Это планета, где всегда лето, теплое море и ласковое солнышко. Там очень здорово. Мы с тобой туда обязательно полетим. Прогоним плохих дядь и полетим.
Невдалеке отрывисто хлопнул выстрел. Защитники прильнули к баррикаде. Начинался новый решительный бой. Очередной бой за мечту и звёздный портал, ведущий в никуда.

Владимир Марышев
Страж
Рассказ

Подлинная красота не может надоесть.
Если верить людской молве, я чересчур холоден, ибо лишен души, а потому не способен восторгаться природой. Неправда! Мне хорошо известно, как часто сами люди, встречаясь с прекрасным, оказываются слепы и глухи.
Мой Сад – чудо из чудес, животворный оазис посреди унылой каменистой равнины, где за счастье отыскать и пару чахлых былинок. Стройные пальмы, увенчанные перистыми листьями‑опахалами; плодовые деревья, ветви которых сгибаются до земли от обильного урожая; яркие цветы на изумрудном ковре – как осколки упавшей с неба радуги… А бодрое журчание питающих корни ручейков? А трели бесчисленных птиц, сливающиеся в гимн солнцу?
Если бы жители окрестных княжеств приходили только полюбоваться этой красотой! Впитать ее в себя, как губка, чтобы воспоминания не стерлись, не потускнели до самого смертного часа. Постоять в благоговении, наслаждаясь райской прохладой, любуясь брызжущей в глаза зеленью, теряя голову от разлитых в воздухе ароматов, слушая волшебный хор неутомимых певцов, заставляющих душу то сладко сжиматься, то трепетать и рваться на простор… Я не был бы к таким людям слишком строг. Однако их влечет сюда вовсе не желание прикоснуться к чуду.
Я еще не вижу, но чувствую, что в Саду появился очередной пришелец. Принимаю свой самый древний, простейший, облик и скольжу среди гибких стеблей, на верхушках которых горят огоньки цветов.
Когда я внезапно поднимаюсь из травы, вор издает истошный крик, падает навзничь, а затем, быстро‑быстро перебирая локтями, начинает отползать. Пока не упирается спиной в ствол дерева.
Он совсем молод – видно, что даже ни разу не брился. Этому нежному пушку на скулах и подбородке еще далеко до настоящей бороды. А вот глаза у парнишки – как у видавшего виды дельца, готового всех купить и продать. Бегают и бегают…
Мне не дано читать мысли. Ноя могу представить, как они сейчас толкутся в его голове, словно рой мошкары. Обмануть… Прикинуться несчастным… Поплакаться и выжать ответную слезу…
Я приближаюсь и нависаю над ним.
– Что ты собирался у меня украсть?
– Я?.. Что вы!.. Ничего!.. Я не хотел!.. – лихорадочно выкрикивает он и в самом деле пускает слезу. Неискушенному его отчаяние кажется настоящим, но я даю понять, что не верю.
– Всего одно яблочко с Дерева богатства… – наконец сознается он дрожащим голосом. – Только одно! Самое маленькое! – Он показывает, какое. Действительно, меньше не бывает. – Смилуйтесь надо мной! Я младший в семье. Братья получили наследство, а меня оставили помирать с голоду. Я для них никто. Перекати‑поле, чертополох, нет, хуже – придорожная пыль!
Парень усердно размазывает слезы по щекам, которых еще не касалась бритва. Остаются грязные разводы, при виде которых могло бы дрогнуть чье‑нибудь чувствительное сердце. Но только не мое.
– А пробовал ли ты прокормиться своим трудом, милый юноша? – вкрадчиво спрашиваю я, пряча яд под маской любезности.
– Да, конечно, – всхлипывает он. – Я освоил… э‑э… мастерство плетения. Но никто не ценит мою работу. Всем заправляют две семьи, а новичков порочат, распускают о них грязные слухи. До сих пор не удалось продать ни одной корзины. Мне нечего есть. Я уже подумываю о том, чтобы… – Не в силах выговорить страшные слова, он закрывает руками лицо, и его плечи трясутся от рыданий.
В этом месте полагается прочитать юнцу мораль. Но не очень длинную. Их, ослепленных призраком скорой наживы, в Саду побывало столько, что меня уже тошнит от наставлений. В высшей степени мудрых и столь же бесполезных…
– Хорошо, – говорю я. – Мне жаль тебя, бедный юноша. Но здесь ты не добудешь богатства. Только там, в своей стране. Если, конечно, очень ради этого постараешься. Чем быстрее доберешься до дома, тем раньше начнешь восхождение к своей заветной мечте. А чтобы придать тебе скорости…
Я издаю негромкий свист, и на парня проливается живой дождь. Это зеленые длиннотелые муравьи‑портные – они живут среди ветвей в круглых гнездах, сшитых из листьев. Спустя пару мгновений плетельщик‑неудачник начинает вопить, словно его обварили кипятком. Еще бы! Эти крошечные создания, если их потревожить, бесстрашно атакуют все живое, а их укусы вызывают жгучую боль.
Бедолага, продолжая орать, катается по траве. Затем вскакивает, пытаясь стряхнуть с себя разъяренных насекомых, и наконец пускается наутек. Только пятки сверкают! Наверное, у него хватит ума по дороге сорвать всю одежду и избавиться от муравьев, впившихся в кожу челюстями‑щипцами. Если же нет – я ему не завидую. В любом случае сюда уже не вернется.
Впрочем, стоит ли размышлять над участью незадачливого воришки? Тем более что уже на подходе следующий. Перед тем, как встретить его, я принимаю другой облик – более привычный для смертных.

Вот он, второй пришелец! Угловатые черты лица. Хищный орлиный нос. Короткая жгуче‑черная борода, заостренная, как наконечник копья. Глубоко посаженные глаза. Кажется, будто они выглядывают из бойниц в стене мрачной неприступной крепости. Одет с вызывающей роскошью – не иначе, кто‑то из местных князьков.
– Что ты забыл в моем саду? – грозно спрашиваю я.
Удивительно, но он не боится! То ли не понимает, с кем
имеет дело, то ли верит в свою исключительность. Я знавал таких людей. Как они любили высокопарные имена, повергающие в трепет целые народы! Бич Божий, Сотрясатель Вселенной… И где же теперь эти сотрясатели, колебатели и сокрушители? Никто не избежал общей участи – все превратились в такие же ничтожные кучки праха, как и жертвы их необузданной жестокости.
– Я ищу Дерево власти, – надменно произносит человек с орлиным носом.
– Ты похож на правителя. Тебе мало собственной власти?
– Я хочу большего! – он выпячивает грудь и откидывает голову назад, уставив на меня острие бороды. – Земли соседей богаты и плодородны. Я пройду их огнем и мечом, а после этого мне покорятся соседи соседей. Пусть вся земля содрогается под копытами моих коней – до самого океана!
– А ты не боишься так широко шагать?
Он издает странные звуки, похожие на орлиный клекот. Сразу и не догадаешься, что это смех.
– Кого мне бояться?.. – властолюбец произносит эти слова так, словно за ними должно последовать: «…глупый страж». Но я делаю вид, что не замечаю унизительного тона.
– Нет властителя настолько сильного, чтобы не нашелся более сильный, – втолковываю я ему. Как задиристому мальчишке, который запугал деревянным мечом всех сверстников на своей улице и теперь уверен, что держит в страхе целый город.
Снова слышится клекот.
– Это речь не воина, а труса. Если полководец начинает бояться врага, он превращается в презренную падаль.
– Тогда зачем же тебе плод Дерева власти, о бесстрашный и непобедимый воин?
Он чувствует насмешку в моих словах, и его втиснутые в «бойницы» глаза зловеще вспыхивают. Но это уже не имеет никакого значения.
Я принимаю облик демона, который всегда внушает смертным наибольший ужас, и начинаю расти. Вскоре самые высокие деревья Сада становятся мне по пояс. Несостоявшийся повелитель мира пятится, спотыкается о выступающий из земли корень и падает. Тут же вскакивает, и я не узнаю его лица – теряя угловатость, оно словно размягчается и оплывает. Даже орлиный нос обвисает так, что вот‑вот дотянется до внезапно задрожавшей верхней губы.
Маленький, слабый, смешной человечек… Я протягиваю руку, подхватываю его и возношу на высоту, откуда он может насладиться великолепным видом. Да, мой сад изумительно красив. Настолько, что лучшей картины, которую можно пожелать себе за миг до небытия, и придумать нельзя.
Мое дыхание жарче, чем наводящий страх на путников знойный ветер хамсин. Я дую вполсилы, но этого достаточно. Фигурка на моей ладони вспыхивает, чернеет, превращается в уголек, затем – в крохотную песчинку. Я начинаю дуть в полную силу, и жалкая крупинка, еще недавно мечтавшая о величии, поднимается в воздух. Ей предстоит долгий полет на юг, пока она не достигнет Великой пустыни и не упадет в один из барханов, смешавшись с мириадами других песчинок. Вот судьба, которой ты заслуживаешь, великий воин. Вот необъятные покоренные земли, вот твои бесчисленные подданные. Владей!
Теперь можно продолжить обход. Третьего охотника за чудесными плодами долго ждать не приходится. Он стар и сгорблен, заметно припадает на правую ногу, выжженное солнцем лицо изрезано морщинами. Но, похоже, знавал лучшие времена. Об этом говорит расшитая узорами одежда из дорогой ткани. Когда‑то ее не постыдился бы надеть и видный сановник, но теперь она обтрепалась, полы халата обросли бахромой, а края рукавов протерлись до дыр.
Что задумал этот согнутый годами человек? Вернуть себе молодость? Или былое расположение властелина? А может, он хочет и того, и другого?
Я уже не гигант, показавший горе‑воителю, чего стоят его потуги на беспредельную власть перед лицом вечности. Вернулся к предыдущему облику, но впечатление все еще произвожу. Стоит ли удивляться, что старичок стоит ни жив ни мертв?
– Кто ты? – спрашиваю я. Властно, но не так грозно, как гордеца с орлиным носом. Мне не хочется, чтобы у незваного гостя от страха отнялся язык.
Опасения не напрасны: перед тем, как выдавить из себя первые слова, старик какое‑то время беззвучно шевелит губами.
– Когда‑то, господин, я был придворным садовником, – произносит он наконец.
– Неужели?
– Истинная правда, господин. И очень неплохим. Люди говорили, что я могу творить чудеса. Что под моими руками даже верблюжья колючка превращается в усыпанный цветами олеандр. Но… – он снова жует губами и как будто становится еще ниже ростом. – Я уже много лет не входил за дворцовую ограду. Кто‑то из вельмож посчитал, что преклонный возраст стал помехой моему искусству. Хотя я готов доказать, господин, что этот не так!
– Не надо ничего доказывать. Лучше скажи, за чем ты пришел сюда. За плодом Дерева молодости? Или Дерева везения, чтобы правитель передумал и вернул тебя во дворец?
– Ив мыслях такого не было, господин! Никому из людей не дано обмануть земное естество. Каждому положен свой срок. А милость владык… В свое время меня грела мысль, что я обласкан ими. Но это совсем не то, к чему стоит стремиться на закате жизни.
– Тогда к чему же?
Во время нашей беседы он жадно разглядывает деревья – и уже усыпанные плодами, и совсем юные, еще ни разу не купавшиеся в цвету. Я вижу, как в глазах старика блестят слезы восторга и умиления. Это настоящее. Неподдельное.
– Я хотел, господин, забрать с собой в мир смертных несколько плодов. И попытаться вырастить из них дивный сад. Пусть не такой, как ваш, пусть слабое подобие – даже это будет невиданное чудо! Оно сможет озарить самые неприветливые души, утешить страждущих, а тем, кто умеет ценить красоту, – явить ее непревзойденный образец. Сам я долго не протяну, но у меня есть ученики. Они сумеют…
Вот оно что! Крайне редко, но приходят в Сад и такие. Словно стараясь убедить меня в том, что род людской еще не испортился окончательно. И все же…
– Нет, старик. Я не стану тебя наказывать за дерзкое желание, как уже поступил со многими. Но ты уйдешь ни с чем. Другие жаждали славы, богатства, власти, удачи, здоровья, молодости – и хотели получить все это, не затратив ничего! Ты мудрее их. Однако взрастить чудо‑сад, способный наполнить светом хмурые души, вам предстоит самим. В поте лица, мучаясь, ошибаясь, проклиная тот день, когда подобная мысль пришла в голову. Ступай и передай это своим ученикам!
Я поднимаю руку и очерчиваю в воздухе круг. А когда опускаю ее, садовник исчезает. Одно мгновение – и он у себя дома. Помнит наш разговор слово в слово, но дорогу в удивительный сад уже не отыщет никогда.
Отправив старика в его страну, я долго стою на тропинке. И вспоминаю, вспоминаю…
За тысячи лет, что я стерегу Сад, лишь двое вкусили запретного плода. Они ниоткуда не пришли, а жили здесь – бок о бок со мной. Мужчина и женщина.
Сперва я отнесся к их появлению равнодушно. Тогда, на заре мироздания, тронуть мое холодное змеиное сердце было еще труднее, чем сейчас. Но спустя какое‑то время я стал испытывать легкое неудовольствие, постепенно переросшее в раздражение.
Почему они так беззаботны и довольны жизнью? Им нечего желать? Это здесь‑то, в райском саду, где легко воплощаются в жизнь самые необузданные фантазии? Протяни руку и сорви любой из волшебных плодов. Не хочешь? Но если так, зачем тогда нужен могущественный и безжалостный страж?
Меня раздирали двойственные чувства. С одной стороны, полагалось наказывать покусившихся на плоды. С другой – кого карать, если никто не покусится? И тогда я принялся искушать этих двоих, ежедневно вливать в их наивные души тоненькую, почти неощутимую струйку яда. Капля превосходно точит камень – лишь бы времени было в достатке. И в конце концов мы договорились: супруги могут сорвать плод любого из чудо‑деревьев, а я закрою на это глаза. Но только один плод!
Они выбрали Дерево познания добра и зла. Большое, раскидистое, оно росло на возвышенном участке посреди Сада и в любое время года было усыпано великолепными плодами.
Конечно, я обманул первого мужчину и его жену. Змеиное сердце не может не лгать! Но после того, как им пришлось с позором покинуть Сад, я часто задумывался над их выбором. Чего желали другие люди, отыскавшие место, где жили прародители? Купаться в роскоши, заливать вражьей кровью поля сражений, отдалить старость, забыть о болезнях, вкушать любовь самых прекрасных женщин… И только сорвать плод с Дерева познания добра и зла не захотел больше никто. Людям стали не нужны горькие истины. К чему они, ведь куда приятнее растрачивать жизнь на погоню за красочными миражами!
Так, значит, те двое оказались мудрее всех своих потомков? А может, только они в своей первозданной святой простоте и были способны воспринять истину?
Но есть еще один вопрос, который не дает мне покоя, гнетет, давит, как неподъемная каменная глыба. Кто я такой? Чью непреклонную волю выполняю, тысячелетиями сторожа волшебный Сад? Почему не способен его покинуть, поискать хотя бы на время другое пристанище, где можно не исполнять навязанный мне долг, а просто жить? И как за те же тысячи лет мне ни разу не пришла мысль отведать хотя бы одного плода?
Что ж, когда‑нибудь я это узнаю. Когда‑нибудь? А почему не сейчас?!
Решено!
Я иду по нужной тропинке. В конце ее виднеется невзрачное деревце с поникшими ветвями. Среди тусклой, словно запыленной листвы желтеют небольшие и малопривлекательные на вид плоды. С начала времен их так никто и не отведал, но почему‑то думается, что они жесткие и кислые. Пожалуй, это и правильно – сладкой бывает только ложь…
Я останавливаюсь перед Деревом познания себя.

2. Параллельные миры

Ольга и Сергей Бузиновские
Иван Бровкин и Максим Перепелица на Луне

Дефицит киносценариев, который сегодня наблюдается в Голливуде, породил не только бесконечную череду сиквелов, приквелов и римейков. Возник любопытнейший феномен: на экране встречаются персонажи из разных лент. Последний пример такого рода – «Чужой против Годзиллы». Но мало кто знает, что первыми подобную идею попытались воплотить советские кинематографисты.

Эту историю раскопал польский бизнесмен Ян Хербышек. В 80‑е годы поручик Хербышек был офицером связи при советской 239‑й истребительной авиадивизии и тесно общался с нашими военными. Однажды он сфотографировался с замполитом дивизии полковником Скурихиным, а через неделю Скурихин прославился на весь мир. На взлете у полковника забарахлил «движок», он катапультировался, а двигатель снова набрал обороты. Неуправляемый МИГ‑23БН пролетел над тремя странами, самостоятельно приземлился на фермерском поле под Лионом и концом крыла обезглавил студента‑физика, приехавшего к родителям на побывку. Западные газеты возмущались бездействием натовской системы ПВО и называли Скурихина «лионским палачом».
Снимок со Скурихиным стал первым в коллекции необычных фотограф! ш из советской жизни, которую собрал Хербышек. У него есть настоящие раритеты: Сталин, делающий книксен в ответ на фашистское приветствие Риббентропа, жестяная «атомная пушка» устрашающего калибра, которую возили по Красной площади в 60‑е годы, парижские манекенщицы в умопомрачительных нарядах, гуляющие по улице
Горького, алкаш, ворующий стакан из автомата с газировкой, горящий Т‑80 на фоне Вроцлавского кафедрального собора Святого Иоанна Крестителя… В поисках фотографий «советской Атлантиды» Хербышек периодически прочесывает «блошиные» рынки обеих русских столиц, а между делом торгует польским мясом. Хозяйки прекрасно знают фирменный знак его компании – розовый профиль улыбающейся свиной головы.
Темно‑красную ледериновую папку с выдавленным логотипом «Ленфильма» поляк купил в Питере, на улице Казакова, – там располагается один из крупнейший роса шею к «блошиных» рынков. В папке лежали несколько пожелтевших страничек, сколотых ржавой скрепкой, и черно‑белый снимок, украшенный штампом «Для служебного пользования». На снимке – актеры Леонид Харитонов и Леонид Быков, облаченные в высотно‑компенсирующие костюмы ВКК‑6. Эти костюмы, похожие на космические скафандры, были знакомы Хербышеку еще по службе в ВВС. Фотопроба? Но, приглядевшись внимательнее, Хербышек заметил, что фотография представляет собой простенький монтаж: головы Быкова и Харитонова вклеены в «окошки» гермошлемов.
Особенно заинтересовал поляка машинописный текст – краткий пересказ сценария № 19 к фильму «Максим Перепелица и Иван Бровкин на Луне». На языке киношников – синопсис. На каждом из этих листочков тоже имеется «дээспэшный» штамп. Из текста явствует, что самые популярные киноперсонажи Советского Союза, не сговариваясь, поступили в летные училища, немного полетали на истребителях, а затем были отобраны в особый отряд космонавтов, который готовился осваивать Луну. Через некоторое время герои отправились в космический полет, прилунились в центре кратера Лавуазье и первым делом установили уголковые отражатели – для удобства посадки следующей экспедиции, которая начнет строить первую советскую лунную базу. Затем бывший тракторист Бровкин сел за рычаги планетохода и обследовал окрестности. Для этого эпизода был придуман интересный ход: черное небо и далекие скалы временами исчезали, и Бровкин словно наяву видел бескрайнюю казахстанскую степь.
С Луны действие переносится на Землю: родные и односельчане Бровкина и Перепелицы затаив дыхание слушают сообщение ТАСС. При этом дед Мусий авторитетно объясняет бабке Параске, что Луна похожа на большой гарбуз, но дышать там совершенно нечем. Жены героев переживают, естественно, в Звездном городке. Маруся и Любаша сидят у Бровкиных, и волевая хохлушка успокаивает всенародно известную плаксу и паникершу.
На обратном пути Максим и Иван относительно благополучно разминулись с метеоритным роем, но из‑за мелкого повреждения вынуждены были приводниться в Тихом океане. Здесь их подобрал белоснежный лайнер «Советский Союз», на котором плавал Захар Силыч: море снова позвало старого маримана. В последнем эпизоде бывший колхозный завгар вспоминает первое приводнение «непутевого» Бровкина – на новенькой полуторке ГАЗ‑51. Общее веселье прерывает звенящий от гордости голос Левитана: «Говорит Москва!..».
Текст синопсиса густо исчеркан синим начальственным карандашом. Главное пожелание: необходимо подчеркнуть, что полет Бровкина и Перепелицы – далеко не первый, но первопроходцами Луны были именно советские космонавты. От названия судна, подобравшего спускаемый аппарат, тянется стрелочка к надписи: «Пароход “Советский Союз” – это бывший “Адольф Гитлер”, взятый в счет репараций. Заменить!» (Неведомый начальник ошибался: «Советский Союз» – бывший немецкий теплоход «Ганза»). Далее следует приказ в форме вопроса: «Не лучше ли вернуться к прежней концовке: космонавты приземлились на целине, меж высоких хлебов? Символично и политически грамотно. А Захар Силыч пусть привезет их в зерносовхоз на новейшем грузовике ГАЗ‑53!»
Пан Хербышек не пожалел силезской кровяной колбасы, чтобы разузнать подробности забытого советского кинопроекта. Оказалось, что идея принадлежала лично Хрущеву. Отдыхая в Пицунде, Никита Сергеевич в очередной раз посмотрел фильм «Иван Бровкин на целине» и сказал Анастасу Микояну: «Такое бы кино про космос снять, а? Представляешь, Анастас: космонавты Бровкин и Перепелица летят на Луну, а их родные и друзья переживают – в Москве, в двух колхозах и в целинном совхозе».
Уже через полчаса Хрущев забыл об этом разговоре, но опытный царедворец Микоян передал его председателю Госкино СССР Алексею Романову. Романов удивился: разве могут встретиться персонажи из разных фильмов? А что делать с Татьяной Пельтцер, сыгравшей матерей Бровкина и Перепелицы? За кого будет переживать ее героиня в новом кино?
Но главный киночиновник спорить не стал, и дело завертелось. Съемки поручили «Ленфильму». Выбор был сделан не случайно: три года назад на этой студии снимали «Полосатый рейс». Все началось с того, что Хрущев и эфиопский император Хайле Селассие побывали в цирке, на представлении Маргариты Назаровой. После представления Назарова показала гостям тигрят. Хрущев сказал: «И женщина есть замечательная, и тигры, а вот кина про них нету. Надо бы снять». И сняли.
Теперь требовалось кино про космонавтов. Сценарий лирико‑героической комедии поручили написать Ивану Стаднюку – автору повести про Максима Перепелицу. В помощь ему дали писателя Геннадия Семенихина – давнего друга Стаднюка. К тому времени Семенихин уже получил допуск в Звездный городок, где собирал материалы для будущего романа «Космонавты живут на земле». Номер варианта, найденного Хербышеком, свидетельствовал о том, что сценарий рождался в муках.
Тем временем умельцы «Ленфильма» сделали радикальный тюнинг рубцовского трелевочного трактора ТДГ‑60. Чтобы превратить неказистую гусеничную машину в планетоход, настоящую кабину сделали «моторным отделением», а на месте стальной платформы смонтировали новую плексигласовую кабину, похожую на огромную ракушку. Водитель сидел, скрючившись, в «моторном отделении» и вел «загримированный» трактор задним ходом.
Может показаться странным, что никто из актеров не знал о предстоящей работе, – даже с фотопробами решили повременить. Чтобы Стаднюк и Семенихин не проговорились о сценарии, у них отобрали стандартную подписку о неразглашении. Это объяснялось секретностью реального лунного проекта, над которым работал академик Челомей. Но Татьяна Ивановна Пельтцер уже почувствовала внимание к своей особе. Сидя в президиумах, председатель Госкино размышлял о ситуации с матерями и машинально искал глазами заслуженную старушку. Ему говорили, что Пельтцер ужасно боится нищей старости и соглашается на любую роль.
«Мать вашу! – сердился председатель. – Ну почему она не сыграла какую‑нибудь соседку Максима или, скажем, бабку‑спекулянтку?!»
К тому времени Романов уже договорился о сроках с «космическим» министром Афанасьевым. Фильм о лунных первоцелинниках должен выйти в прокат через месяц после того, как подошвы советского космонавта отпечатаются на лунном грунте. Никита Сергеевич настаивал на том, чтобы полет на Луну был приурочен к полувековому юбилею Советской власти.
Хрущева сняли в ноябре 1965 года, после знаменитого инцидента со шляпой. В числе прочих министров своего поста лишился и главный киношник. Романов испытал громадное облегчение: он давно понял, что «задача двух матерей» не имеет решения. Новое руководство Госкино посчитало, что юмор и космос несовместны. Так появилась идея «исторического» фильма «Укрощение огня». От лунного кинопроекта остался лишь планетоход, поражавший своими футуристическими очертаниями. Пару лет машина простояла в гараже «Ленфильма», а потом ее выпросили киевляне: на студии научно‑популярных фильмов начали снимать первую серию «Туманности Андромеды». Планетоход, сделанный для Бровкина и Перепелицы, прекрасно смотрелся рядом со звездолетом XXX века.

3. Личности. Идеи. Мысли

Владимир Цаплин
Власть ума (Олицетворение власти)

«Хвост вертит собакой»

В условиях быстро растущей численности человечества, объема межличностных и коллективных связей и взаимодействий, масштабов производства и потребления, резкого усложнения общественной и технологической инфраструктуры и т. д., неизбежна иерархическая и пирамидальная структура общества. Нет другого способа избежать хаоса и анархии, одновременно сохранив стабильность человечества и способность к поступательному движению!
Вершина этой структуры представлена так называемой «властью», т. е. людьми, получившими возможность выносить суждения и решения в последней инстанции практически по любым общественным вопросам. Поэтому естественно предположить, что люди во власти должны обладать мощным и независимым мышлением! Т. е. всесторонними знаниями, изобретательностью, способностью разобраться в сложнейших и многосвязных задачах. Они должны быть убежденными альтруистами и гуманистами, ясно понимающими цели и направления общественного развития, способными к глубоким абстракциям, неподвластными мутным эмоциям, не скованными традициями, догмами, предрассудками и стереотипами.
Вместо этих императивных требований к качеству мышления предпочтение отдается экономическим программам, так называемому «опыту политической работы», принадлежности к руководящей партии, числу сторонников, популистским заявлениям и… «породистости» предков или предшественников!
В итоге, требуемым качествам мышления не соответствует ни один из многих сотен ранее и ныне существующих политиков у власти, в том числе в России. О последствиях такого состояния власти писал испанский мыслитель Хосе Ортега‑и‑Гассет еще в первой половине XX века в книге «Восстание масс»: «…Государство, правительство живут одним днем. Они не распахнуты будущему не представляют его ясно и открыто, не кладут начало чему‑то новому, уже различимому в перспективе…Не знают, куда идут, потому что не идут никуда, не выбирая и не прокладывая дорог…Недаром и само правление сводится к тому, чтобы постоянно выпутываться, не решая проблем, а всеми способами увиливая от них и тем самым рискуя сделать их неразрешимыми».
Причин несоответствия власти требуемому уровня мышления олицетворяющих ее людей – много, и негативное влияние некоторых из них неустранимо принципиально – например, инстинктивный эгоизм. Часть причин может исчезнуть в исторической перспективе благодаря совершенствованию технологии и образования, хотя это может произойти и гораздо раньше, потому что за некоторыми причинами нет ничего, кроме ложной традиции. К числу последних относится одна из существеннейших, но практически никогда ясно не звучавших причин: все уровни политической власти всегда были представлены людьми с «гуманитарным складом мышления», или гуманитариями!
Это не голословное утверждение. В качестве примера достаточно провести сопоставление должностей лиц, занимавших в недавнем прошлом или занимающих ныне высшие посты в иерархии власти в странах Европы, – президентов и премьер‑министров – с их профессионализацией. Из 30 случайно выбранных европейских руководителей такого ранга 29 человек – гуманитарии (11 юристов, 9 экономистов, 5 политологов, 3 историка и 1 филолог) и лишь один естественник! Можно добавить, что президент богатейшей страны мира, США, Барак Обама и президент страны с самым большим населением, Индии, Пратибха Деви Сингх Патил – также юристы! Юрист и нынешний российский президент, а предшествующий – экономист.
Аналогичная картина во всем мире: абсолютное большинство людей во власти – гуманитарии!
Та же ситуация в международных организациях. Все восемь человек, последовательно занимавших пост Генерального секретаря ООН с момента образования самой организации, также гуманитарии: юристы, экономисты, политологи, филологи. Все войны последних столетий, как, впрочем, и всегда ранее, также были развязаны правительствами, состоявшими из гуманитариев, как бы их в свое время ни называли. Это трагично, потому что «гуманитарный склад мышления» не дает возможности понять, что такие явления, как разумность и общество, отличаются от всех остальных природных и естественных феноменов лишь тем, что они представляют собой примеры наиболее сложных форм организации материи – не более! – и поэтому к ним приложимы только обычные естественно‑научные критерии, а не гуманитарные. Александр Розов в статье «Миссия ЧЦ невыполнима?» справедливо пишет: «Даже самая прекрасная гуманитарная идея не может привести к позитивным результатам, т. к. игнорирует объективные свойства человека, как разновидности коллективного животного и цивилизации, как разновидности материально‑информационной системы».
Гуманитарии стали доминирующей силой, определяя внутреннюю и межгосударственную политику, общественные процессы, образование, экономику, науку, производство, распределение, вмешиваясь даже в технологию, практически ничего в них не понимая! В целом, ситуацию по нелепости можно сравнить с той, когда бы крупными воинскими соединениями руководили бы не военные стратеги, а штабные писари и денщики. Воистину, «хвост стал вертеть собакой»!
На этом фоне канцлер Германии Ангела Меркель, физик по образованию и опыту работы, – единственный не гуманитарий из представленной когорты – выглядит белой вороной. Но даже если бы у нее и были бы оригинальные идеи и нестандартные подходы к экономике и общественной жизни, она была бы совершенно бессильна что‑либо сделать при таком абсолютном засилье гуманитариев во власти. Ведь экономика давно стала глобальной, мир разомкнулся, и что‑либо радикально изменить усилиями одного‑двух человек – невозможно.
Гуманитарное образование только усиливает недостатки «гуманитарного склада мышления»! По сравнению с образованием в производственных или естественно‑научных областях, оно никогда не предполагало изучения систематических дисциплин, всегда было более поверхностным, не конкретным, субъективным, не преследовало цель развития логичности, аналитичности, глубины мышления и способности к сомнению. Подменяя все это эмоциональными предрассудками и стереотипами, изучением приемов манипуляции сознанием людей и демонстративной неспособностью к рациональному рассмотрению проблем.
Наступивший системный кризис цивилизации и очередной глобальный экономический кризис 2008–2009 года небывалого ранее масштаба – наглядная демонстрация того, какими нелепыми представлениями и ложными критериями руководствуются при принятии решений те, кто олицетворяет ныне власть. Они наслаивают ошибки на ошибки в безнадежных попытках решать вопросы общества, определяя тем самым судьбы мира, а значит и отдельные судьбы. Максимум, на что способны эти люди в подавляющем числе случаев, – это поиск безнадежных компромиссов и любых способов для временного умиротворения постоянно возникающих или вновь разгорающихся конфликтов. А. Розов продолжает: «…любая последовательно реализовывавшаяся гуманитарно‑обоснованная политическая доктрина приводила к катастрофе, если только ее развитие вовремя не пресекалось прагматичными общественными силами. При этом совершенно не важно, на какой гуманитарный (т. е. мистический) фундамент опиралась эта доктрина. «Божественное провидение» (в иудео‑христианском или исламском понимании), «социальная справедливость» (в большевистской или нацистской трактовке), «демократический гуманизм» (в современных европейских представлениях) разными путями ведут в одну и туже пропасть».
Поэтому продолжающийся гуманитарный подход к общественным проблемам и обещание их разрешить, в лучшем случае – лишь ложная традиция. Подобная ситуация должна быть самым решительным образом изменена. Эта совсем не новая мысль была конкретизирована членом‑корреспондентом РАН А. М. Фннкельштейном из института прикладной астрономии РАН: «Раньше или позже нам придется сделать выбор между цивилизацией как правлением политических лидеров, обещающих все, но, как правило, не понимающих того, о чем они говорят, и между цивилизацией как глобальным правлением ученых и инженеров, технологов и знатоков‑экспертов…Трудно сказать, будет ли от этого наша общественная жизнь веселее, но нет никаких сомнений, что она будет значительно более справедливой, комфортабельной и безопасной».

Имидж значимости

Тем не менее, гуманитарии изо всех сил поддерживают у окружающих иллюзию, пусть даже непреднамеренно, что якобы только благодаря их профессионализации, как непосредственно связанной с общественными явлениями и процессами, будут разрешены основные конфликты, а в мире обеспечены прогресс и процветание. Это напоминает намерение какого‑нибудь знахаря вылечить болезнь, когда он не отдает себе отчета в том, насколько он далек от знания анатомии, физиологии, природы заболевания и происходящих в организме процессов. Желание гуманитариев удержаться у власти, т. е. борьба за электорат, приводит к попыткам окружить свои властные решения ореолом мудрости. Но ее действительное отсутствие привело к неосознанной попытке поддержать имидж, используя авторитетность слова «наука». Благодаря этому возникло такое неадекватное явление, как «гуманитарная наука», наряду с действительной естественной наукой. Той же цели служит и сознательное насаждение гуманитариями ложного мнения о себе, как представителях якобы особо глубоких и «творческих» профессий, достигающих «творческих» высот в результате напряженного интеллектуального труда! Достижениями провозглашаются нагромождения формальных классификаций, хаоса разных мнений и «мировоззрений» (порождающих только откровенное словоблудие), сценических рулад, лицедейства, умения наносить краски на холст, сооружения каких‑то нелепых инсталляций из старых консервных банок с ближайшей городской свалки или рекордов по богемному кривлянью на тусовках разного рода – от артистических до дипломатических!
Подтверждает сказанное и то, какие личности в мире становятся публичными, чьи юбилеи, в основном, попадают на сцену и на телеэкраны, чьим мнением по любым вопросам интересуются телевизионщики и газетчики, кого назначают в жюри различных конкурсов, кому доверяют «почетные миссии» по подъему национальных флагов, встрече гостей и делегаций, обращение с приветственными речами и т. д.
Происходящее порождает недоумение и настороженность, хотя очевидно, что никакого заговора или сознательной злонамеренности в этом нет. Ведь гуманитарные профессии и так достаточно востребованы людьми во многих областях без приукрашивания их фальшивой «научной» и «творческой» мишурой или ссылками на необходимость якобы титанического интеллектуального труда. Однако все это не проходит бесследно, создавая устойчивую иллюзию особого значения гуманитариев для общества и оставляя в глубокой тени тех, кто действительно поддерживает и движет цивилизацию – трудяг, интеллектуалов‑естественников и мыслителей. Т. е. тех, кто, несмотря на все реальные трудности, продолжает создавать и творить материальные и интеллектуальные ценности.
Это не раз ставило цивилизацию перед лицом острейших проблем, кризисов и даже катастроф! Происходящее может однажды стать и причиной гибели всей цивилизации. Вспоминается эпизод, рассказанный его участниками. В 1955 году после успешного испытания в СССР водородной сверхбомбы в пятьдесят мегатонн, на торжественном приеме в Кремле один из ведущих разработчиков академик А. Д. Сахаров сказал: «Пусть и дальше проходят успешные испытания над полигонами и никогда над городами!» На что маршал М. И. Неделин немедленно раздраженно заметил, что дело ученых разрабатывать, а уж куда сбрасывать, будут решать политики!
Комментарии излишни!

Естественная и гуманитарная культуры – экскурс в историю

Может сложиться впечатление, что «гуманитарный склад мышления» – наследуемое свойство, но это миф! Просто потому, что человек рождается лишенным вообще всякой разумности, а следовательно, и любого «склада мышления». «Склад мышления» – результат как направленного воспитания, таки прижизненного влияния бесконечного числа неосознаваемых и случайных внешних событий.
Очевидно, что основой существования и развития цивилизации является искусственная среда обитания человечества. Она создавалась «с нуля» в течение тысячелетий трудом скотоводов, земледельцев, ремесленников, рабочих, техников, инженеров, строителей и, в последние столетия, ученых‑естественников.
Именно они реально производили пищу, вбивали гвозди, клали кирпичи, создавали машины, учили, лечили, изобретали, рассчитывали и испытывали перспективные механизмы и устройства, исследовали и приспосабливали природные процессы, обеспечивая жизнедеятельность и жизнеспособность непрерывно растущего человеческого сообщества!
Эта часть человечества всегда была наиболее многочисленной и состояла из людей, которые, зарабатывая лично себе на жизнь, ежедневно и все в больших масштабах не только воспроизводили материальную основу существования цивилизации, но и обеспечивали дальнейшее развитие общества. В основе создаваемой ими культуры, которую можно назвать естественной культурой, лежали представления, связанные именно с перечисленными видами деятельности. Гипотетическое исчезновение этой части человечества означало бы безусловное и полное исчезновение самой цивилизации.
Несколько позже сложились условия для появления людей, реализовавших себя в попытках управления общественными процессами или их интерпретации, в условной или игровой имитации неосуществленных или неосуществимых жизненных ситуаций, т. е. в сценической и изобразительной областях, музыке, литературе, умозрительных рассуждениях об обществе, человеке, Вселенной и т. д. Во всех этих занятиях было мало объективных знаний в современном значении этого слова, но, без сомнения, они оживляли и разнообразили ежедневную трудовую и бытовую рутину, наполняя ее неким сверхсмыслом, создавая ореол мистики, сакральности человека и видимость объяснения всего происходящего в жизни. Отметим также, что привлекательность гуманитарной деятельности часто была связана с тем, что она не требовала прямого и повседневного столкновения с «грязными» производственными или природными явлениями и стихиями, т. е. была более «чистой». Созданную ими культуру называют гуманитарной культурой. Очевидно, что при исчезновении или резком уменьшении этой части человечества с цивилизацией ничего бы не случилось. Может быть, жизнь стала бы более однообразной, но в целом никакой катастрофы бы не произошло. Ведь можно и к танку прицепить бубенчик или порассуждать о происхождении бородавки на носу у полковника, – в атаку идти веселее! А можно и не цеплять, и не рассуждать, – на боевых возможностях танка и то и другое вряд ли бы сказалось!
Гуманитарии всегда были (и остаются) относительно немногочисленной частью человечества, потому что потребность в них гораздо менее насущна, чем, например, в строителях. Поэтому не удивительны ни более жесткая конкуренция в этой сфере, ни попытки убедить окружающих в своей незаменимости, незаурядности и – как отмечалось выше, научном и творческом характере своих занятий. Этим гуманитарии не только тешат свое самолюбие, но и создают иллюзию обоснованности претензий на заметную часть общественного пирога, «испеченного» отнюдь не ими, и делить который им никто не поручал!
Тем не менее, их самолюбие и претензии заслуживали бы лишь снисхождения, если бы не властные амбиции и не девальвация таких понятий, как подлинная наука и истинное творчество.
Поэтому столкновение культур неизбежно. В 60‑е годы ХХ века существование этой проблемы отмечал крупнейший английский мыслитель Чарльз Сноу в своей лекции «Две культуры и научная революция». Он писал: «На одном полюсе – культура, созданная естественными науками, на другом – культура, созданная гуманитарной наукой и художественным творчеством… В то время как любой естественник или технарь получает в рамках своего образования те или иные гуманитарные знания или по крайней мере способен получить их самостоятельно, гуманитарий зачастую не получает никакого естественнонаучного образования и вряд ли способен сам осилить его».

Разумеется, нарисованная картина является значительным упрощением, но не выхолащивающим суть, а подчеркивающим рельеф одной из существенных причин системного кризиса цивилизации и взаимонепонимания людей. Автор считает необходимым подчеркнуть, что в сказанном нет какой‑либо дискриминации, высокомерия или уничижения гуманитариев – лишь констатация реального положения дел, существующего в современном обществе. И если бы гуманитарии сохраняли объективное и адекватное отношение к своей собственной роли в жизни цивилизации и к уровню своих притязаний, если бы отчетливо осознавали, что их деятельность целиком и полностью зависит от существования первой части человечества, а не наоборот, то ситуация на Земле была бы гораздо более гармоничной, чем ныне. Многие гуманитарные виды деятельности сохраняли бы свою привлекательность и полезность, создавая комфортный и гармоничный фон и делая жизнь более насыщенной.

Неизбежность слияния культур – экскурс в будущее

В процессе автоматизации и рационализации производства и совершенствования распределения главные интересы и занятия в жизни любого жителя Земли неизбежно переместятся именно в гуманитарную сферу, становясь хобби или дополнением к профессиональной деятельности. Разрывающая человечество проблема двух культур станет просто беспредметной, а узкая специализация или профессионализация – любая, будет свидетельством интеллектуальной ограниченности.
Но это произойдет не за счет «превращения» естественников в гуманитариев или «гуманитарной экспансии» в ущерб производству, а благодаря увеличению свободного времени в результате повышения эффективности производства, гуманизации образования и универсализации требований к развитию личности. Гармоничное формирование будет рассматриваться не как процесс «впихивания» в человека, как в мешок, поровну заранее отобранных естественнонаучных и гуманитарных сведений, а как следствие организации системы подлинного образования, дающего каждому принципы полноценного мышления. Общая естественно‑научная эрудированность станет для каждого столь же необходимой и органичной, как знания и умения в гуманитарных областях.
Но, главное, уйдут в небытие такие архаические и откровенно паразитические «профессии», как политология, дипломатия, международные отношения, экономика (в современном воплощении и понимании), маркетинг, менеджмент, культурология, юстиция, философия и т. п. А масштабы несправедливого и непропорционально большого (если не сказать – уродливо большого!) потребления многих представителей гуманитарных профессий будут приведены хоть в какое‑то соответствие со здравым смыслом. Поэтому естественно предположить, что в перспективе деление на естественников и гуманитариев исчезнет практически полностью, т. е. синтез обеих культур станет одним из проявлений общей гармонизации жизни цивилизации.

Власть и качество мышления

Как отмечалось, эффективного правления можно ждать только от людей с широким кругозором, нестереотипным мышлением, способных к жесткой логике и глубокому абстрагированию, безусловной аналитичности и рациональности. Они должны обладать сильной психикой, не подвластной влиянию мутных эмоций, и продуманной убежденностью в необходимости альтруизма и гуманизма. Эти качества мышления потенциально не зависят от профессиональной специфики, но пока, вследствие хаотичности и случайности форм становления цивилизации, формирование мышления гуманитариев и естественников в среднем оказалось различным, и не в пользу гуманитариев. Поэтому, при прочих равных условиях, гораздо выше вероятность встретить сочетание этих качеств у интеллектуалов‑естественников просто в силу того, что естественное образование, и особенно опыт профессиональной работы, объективно требуют большей логичности, систематичности, аналитичности и рациональности мышления, чем у гуманитариев.
Действительно, естественники, в отличие от гуманитариев, прекрасно знают, что материальная действительность не прощает хаоса эмоций и субъективности в мыслях, вкусовщины, мистики, произвольности в оценках и поступках – нормы для гуманитариев. Поэтому дело, конечно, совсем не в том, что нужна профессиональная уравниловка, или, наоборот, профессиональная селекция при выдвижении во власть. Необходимо лишь понять, что если люди при делегировании властных полномочий будут руководствоваться требованиями к качеству мышления кандидатов во власть, а не ссылками на сомнительный опыт политической работы, экономическую демагогию, публичность или популизм, то преимущество неизбежно окажется у людей с естественно‑научным или инженерным стилем мышления. Наблюдаемое абсолютное засилье гуманитариев во власти доказывает прямо противоположное: рациональность и нестереотипность мышления, способность к глубокому анализу, абстрагированию и широта кругозора не считаются сколько‑нибудь необходимыми для лица, олицетворяющего власть! Такое отношение к качеству власти абсурдно, хотя одновременно – к сожалению, это и характеристика примитивности массового мышления самого электората!
Сложившуюся ситуацию необходимо срочно исправить, но это станет возможным, только если станет понятно, что до сегодняшнего дня власть всегда фактически захватывалась! Причем безразлично – была ли это узурпация власти, основанная на череде подковерных интриг, силовой захват, сословно‑наследственный или демократический. Хотя последний является самым демагогичным и поэтому особенно коварным. Действительно, казалось бы, при демократическом выдвижении во власть кандидаты устраивают дебаты, стремясь завоевать голоса будущих избирателей, а сами избиратели открыто обсуждают и сравнивают самих кандидатов и их программы, после чего следуют внешне равноправные, равно представленные всенародные выборы, без какой‑либо дискриминации и подтасовок (в идеале!).
Однако весь опыт такого «выдвижения во власть» показывает, что результаты выборов всегда(!) оказываются прямо противоположными ожиданиям – практически во всех странах у власти оказывались и оказываются личности, пребывание которых в этой роли человечеству остро противопоказано! А это значит, что и демократический способ делегирования власти не выдерживает никакой критики!
Следовательно, эффективность и демократичность «демократических выборов» – чистая фикция!
Это и не удивительно, потому что даже подготовленному человеку технически невозможно хотя бы поверхностно проанализировать и понять все предвыборные программы, оценить уровень мышления, биографии и человеческие качества претендентов на власть. Вместо этого уже на предвыборной стадии подключаются различные политтехнологи, имиджмейкеры, популисты, пиарщики, т. е. разношерстные и паразитирующие невежды и откровенные лжецы, цинично рассчитывающие занять теплые государственные должности после удачных «выборов» их выдвиженцев. Они используют полную некомпетентность, доверчивость, честолюбие и эгоизм избирателей вместо попыток подтянуть представления электората до уровня элементарной компетентности и помочь избирателям разобраться в происходящем. Из этого вывода закономерно следует ответ на вопрос: каким образом у власти могут оказаться действительно умные и знающие люди? Ведь столь сложная и многосвязная система, каковой является человеческое общество, не может оставаться без координации и непрерывной корректировки направления общего развития.

Власть ума

К сожалению, сегодня ответ звучит утопически, если не сказать фантастически, и тем не менее – это единственный радикальный и логичный ответ, который следует из существующего беспросветного состояния власти.
Умная власть может быть только назначена людьми с высочайшим уровнем социальной ответственности, образующими независимую и численно ограниченную структуру – Совет Мыслителей, – а не делегироваться от имени народа‑«электората». Каждый из членов Совета Мыслителей должен быть высоконравственным и бескорыстным человеком, обладающим широкой эрудицией, глубоким, независимым, рациональным, аналитическим и нестереотипным мышлением, доказавшим своей жизнью и поступками, что он подлинный представитель интеллектуальной элиты данной страны.
Должности, звания, чины, награды, профессиональная подготовка, конкретные «творческие», хозяйственные, научные и технические достижения или открытия и т. п. сами по себе не должны играть никакой роли.
Совет Мыслителей должен быть наивысшим, ни от кого не зависящим, саморегулирующимся и несменяемым органом. Назначение во власть и лишение высшей политической, законодательной и исполнительной власти конкретных людей должно быть исключительным правом этого Совета.
Единственным дополнительным условием назначения во власть, помимо оценю I качеств мышления, должны быть не программы, обещания или частные намерения, а понимание кандидатом того, как должно быть организовано гармоничное человеческое общество. Вместо нынешних полувнятных объяснений кандидатов, как они собираются выкрутиться из неблагоприятно складывающейся ситуации в существующей экономике, справиться с проблемами занятости, образования, здравоохранения и т. п.
Это не значит, что текущие проблемы перестанут быть актуальными, но только при сформулированных требованиях к качеству мышления и взглядам кандидата на желаемое будущее есть надежда, что и текущие проблемы будут решаться наилучшим, нестандартным, наиболее эффективным и дальновидным образом. Вероятность назначения ограниченных, стереотипно мыслящих, заурядных, некомпетентных, узколобых, безнравственных личностей и карьеристов, как это всегда происходит ныне, была бы минимальной или даже исключена совсем.
Подчеркнем еще раз: власть должна вручаться не «народом» и не политтехнологами, а Советом Мыслителей, и только ему оставаться полностью подчиненной.
Принципиальной невозможности такой организации власти нет, т. к. не нарушается ни один из законов природы, а понимание и принятие этой схемы вполне в пределах человеческой психологии. Ведь целью является организация «власти ума», единственной, способной гармонизировать общество и полностью исключить соблазн властной карьеры, неконтролируемого властолюбия и мессианских претензий при заведомой интеллектуальной ограниченности.

…Все вышесказанное напоминает мечты о Мировом Правительстве интеллектуалов, после восхождения которых к вершинам власти на Земле якобы наступит тишь, гладь и божья благодать. Подобие – чисто внешнее, потому что умные люди у власти способны раскрыть весь свой потенциал только в среде умного человечества. По‑настоящему эффективной такая власть будет только после тщательной и поэтапной предварительной подготовки общества и проработки всех деталей процесса. При современном состоянии социума весь «ум умной власти» может уйти на лавирование и умиротворение. Но даже в этих условиях власть ума будет гораздо эффективнее и прогрессивнее любых иных форм существующей власти!

Валерий Окулов
«НФ»: нобелиаты фантасты

Одной из форм поощрения успехов/достижений в литературе и науке третье столетие является «премия». Премий в мире множество, а уж в мире «фантастическом» (связанном с фантастикой) – супермножество. Правда, значимость их различна. Больше века одной из наиболее престижных международных премий многие считают премию Нобелевскую. Ни один «явный» фантаст её не получал, но склонных к фантастике – «во всех её проявлениях» – среди лауреатов оказалось немало. Вот всего лишь три примера фантастики нобелиатов разных поколений.
В последнем году XX века старый мир рухнул… После полувека анархии создана Федерация Европейских Народов, вот туда‑то (в 2270 год христианской эры) и попадает неким образом Ипполит Дюфрен, буржуазный сочинитель начала XX века. Тут всё чудесно: природа, транспорт, домики и садики, пекарня… В Париже уж никто не живёт, упразднены суды, торговля, армия; историю заменила статистика. Общество основано на полном упразднении частной собственности на средства производства и землю, денежное обращение забыто. Института брака нет, зато религий – множество! Защиту границ обеспечивают всемогущие «игрек‑лучи». Один из аборигенов с удовлетворением заявляет: «Мы сделали жизнь сносной для всех». Утопия, естественно, оказывается лишь сном – «мало вероятия, что будущее таково», написал автор этого романа начала XX века.
Транснациональная «закулиса», окончательно уверившаяся в том, что в мире важны не только деньги, пресса и реклама, но и наука, чтоб завладеть миром окончательно, вовсю пиарит «инфрарадиоскоп», с помощью которого разоблачает попытку вторжения с Марса (фиктивного, разумеется). Вроде бы ужас перед марсианами должен был привести к примирению Востока и Запада. Но случилось иное – атомная война, окончательную победу в которой одерживают марсиане, разобиженные тем, что масс‑медиа изображали их жуками с семью волосатыми ногами! Это уже сочинение середины XX века.
«Всегда Вселенная наша отличалась гадостным характером», и богатая всяческими ресурсами планета Шикаста, колонизированная одной из трёх могущественных Империй космоса, прославившаяся контрастами и противоречиями, – достойный представитель этой самой Вселенной… О многотысячелетнем противостоянии Империй Канопуса, Сириуса, Путтиоры повествует пенталогия истинной энтузиастки НФ конца XX века, написавшей в предисловии к первому роману цикла: «Я не устаю повторять, что НФ – самая своеобразная отрасль литературы, жанр наиболее изобретательный и остроумный»!

Первым среди нобелиатов автором «сайнс фикшн» стал и поныне самый «молодой» из них – талантливый и противоречивый британец Редьярд Киплинг (1865–1936), получивший премию за «наблюдательность, яркую фантазию, зрелость идей, мужественность стиля и выдающийся талант повествователя» в 42 года. Его маленькая дилогия «С ночной почтой» (1905) и «Просто как А.В.С.» (1912) могла бы и затеряться в «пыли веков», если бы не повторное «открытие» этих НФ‑повестей благодаря публикации их знаменитым Джоном Кэмпбеллом в журнале «Эстаундинг» в 1937. По Киплингу следовало: развитие науки и техники к началу XXI века приведёт к подавлению демократии, к власти приходит технократия – Комитет Воздушного Контроля (Aerial Board of Control), он же А.В.С. Контроль над авиацией, ставшей основой жизни народов Земли, позволяет олигархам удерживать власть, попытки же бунта усмиряются ослепляющими лучами… К сожалению, на русском издана лишь вторая повесть – «В.К.С. Из жизни людей XXI века», да и то почти сто лет назад.
Киплинг часто обращался в своём творчестве к фантастике. Реже к «научной», опубликовав около десятка произведений, относимых ныне к предыстории НФ, и гораздо чаще к «фэнтези». Фэнтезийные произведения он начал писать в двадцатилетием возрасте и за последующие полвека опубликовал их множество. А две «Книги джунглей» с историей Маугли давно уж стали архетипическими! По праву во всех энциклопедиях фантастики статья о Киплинге занимает важное место.
О далёком будущем – глава пятая («Сквозь роговые врата, или Врата из слоновой кости») социально‑философского романа «На белом камне» (1905) лауреата 1921 года Анатоля Франса (1844–1924) – классика мировой литературы XX века, получившего премию за «блестящие литературные исследования, обозначенные утончённостью стиля, глубоко выстраданным гуманизмом и действительно галльским темпераментом». Краткое содержание этой утопии о счастливом 2270‑м изложено в начале очерка.
Франс вошёл в историю фантастики также шедевром политической сатиры «Остров пингвинов» (1907) – остросатирическим взглядом на процессы эволюции; философско‑сатирическим романом «Восстание ангелов» (1913), из‑за парадоксального смешения земного и небесного запрещённого католической церковью; сатирической фантастикой сборника «Семь жён Синей бороды» (1909), дай не только этим… Так что статья о Франсе в отечественной «Энциклопедии фантастики» очень даже к месту.
Огромным успехом во всём мире девяносто лет назад пользовалась «метабиологическая пенталогия» «Назад к Мафусаилу» (1918–1920) знаменитого английского драматурга и реформатора театра (а ещё и автора метких афоризмов) Джорджа Бернарда Шоу (1856–1950). Основным философским мотивом драмы из пяти не связанных частей был такой: причина неразумности жизни – её краткость, необходимо поэтому достичь «мафусаилова века»! Начиная с третьей части, действие происходит в будущем – в 2170‑м, 3000‑м году, а в последней – озаглавленной «У предела мысли» (в одном из переводов – «Так далеко, как только может залететь мысль»), – в 31920‑м году после Р.Х. Дети тут «вылупляются» из яиц на пятнадцатом году жизни и начинают расти по минутам, чтобы полноценно и мудро прожить свои триста лет… После этой пьесы «дежурным» на несколько лет стало высказывание критиков «лишь самые смелые фантасты типа Уэллса и Шоу».
После присуждения в 1925 году Нобелевской премии за «творчество, отмеченное идеализмом и гуманизмом, за искромётную сатиру, которая часто сочетается с исключительной поэтической красотой» (Шоу от денежной составляющей премии отказался), таких смелых фантазий он не писал, но «сатирической фантастикой» в своём творчестве не пренебрегал до самых последних дней.

Кто же не знает в нашем Отечестве (благодаря, конечно, замечательному советскому мультфильму 1955‑го года «Заколдованный мальчик») сказку «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» (1906–1907) самой знаменитой женщины Швеции первой половины прошлого века Сельмы Лагерлёф (1858–1940)! А вот то, что это не единственное сказочно‑фантастическое произведение первой женщины‑лауреата Нобелевской премии (1909), вручённой «за благородный идеализм, богатство фантазии и духовное проникновение», знают далеко не все. А ведь когда‑то писали: «На первом месте у Лагерлёф – увлечение фантастикой»! И это так – во многих книгах писательницы действуют домовые, гномы, души умерших, даже «тот, чьё имя опасно называть»…
Поиски «синей птицы» в России давно уж стали синонимом погони за неуловимым счастьем, «Синяя птица» – непреходящим символом счастья и познания бытия. Век назад автору философской сказки под таким названием – бельгийскому драматургу Морису Метерлинку (1862–1949) была вручена Нобелевская премия «за многостороннюю литературную деятельность, особенно за его драматические произведения, отмеченные богатством воображения и поэтической фантазией». «Классическая фигура международного декаданса», создатель символистского «театра смерти» не забыт и сейчас, только вот к «фантастам» причисляют его редко, а напрасно. Он не только мистик и символист, но и утопист, разве не ему принадлежит идея «Всеобщей Конфедерации планет Солнечной системы»!
О фантастике первого немецкого лауреата Нобелевки (1910) Пауля Хейзе (1830–1914), да и вообще о его творчестве, современный российский читатель представление вряд ли имеет. А между тем несколько его сказок и «рассказов о привидениях» переведены на русский как в начале XX века, так и в конце его.
В творчестве нескольких лауреатов начала XX века фантастика занимает лишь незначительное место. Получивший премию в 1912 году немецкий поэт, прозаик, драматург Герхарт Гауптман (1862–1946) в 1924‑м публикует «сатирическую утопию» «Остров Великой Матери, или Чудо на Иль де‑Дам» с подзаголовком «Приключение в утопическом архипелаге». Очень популярный в Советском Союзе французский писатель и общественный деятель Ромен Роллан (1866–1944) – лауреат 1915 года – печатает сатирический фарс о крушении буржуазного мира «Лилюли» (1919) и пишет сценарий «Бунт Машин, или Неистовство мысли» (1921, опубл. 1947), проиллюстрированный знаменитым Франсом Мазереелем. Очень тогда была популярная тема… Эпический реалист‑натуралист из Польши Владислав Реймонт (1867–1925), получивший премию в 1924‑м, тоже не чурался фантастики, опубликовав в 1910‑м мистический роман «Вампир» (не раз издававшийся на русском), а в конце жизни – аллегории/сказки «Принцесса» (1923) и «Бунт» (1924).
Творчество выдающегося ирландского поэта и философа Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939) интересующимся известно – в начале XXI века издано немало его книг. Но вот что лауреат Нобелевской премии 1923 года ещё к тому же и «фантаст» – для многих будет «откровением»! Ну а как иначе, если не фантастическими, назвать многочисленные притчи‑сказки этого оккультиста и мистика…
В тридцатые годы прошлого века самым значительным фантастическим произведением нобелиата стал, несомненно, роман «У нас это невозможно» (1935) первого американского лауреата премии (1930) Синклера Льюиса (1885–1951). Ну не зря же он называл своим любимым писателем Уэллса! В этом социально‑фантастическом романе писатель изобразил возможное близкое будущее США, ставших фашистским государством. Уж эта‑то книга на русском издавалась неоднократно!
Фантастика знаменитого итальянского драматурга и прозаика Луиджи Пиранделло (1867–1936), получившего премию в 1934‑м – неявная, ускользающая; при том, что мир его поздних новелл – исключительно неправдоподобный. В Италии в 1993 году вышло собрание фантастических новелл Пиранделло 1895–1936 годов под названием «Вилла Хаоса», некоторые не раз издавались и на русском языке.
Нобелевская премия вручалась даже во время Второй мировой, в 1944‑м премию получил классик датской литературы Йоханнес Вильхельм Йенсен (1873–1950) – за эпопею «Долгий путь» (1908–1928), причём первой частью этой знаменитой пенталогии романов‑мифов стал известный и сегодня «доисторический» роман «Ледник», в котором «воображение и наблюдение, мечта и действительность объединились в единое целое». Даже на русском «Ледник» издавался неоднократно – на протяжении целого века.
Во время войны вышла в свет одна из самых удивительных книг середины XX века – эстетическая утопия в форме философского романа воспитания «Игра в бисер» (1943) мастера философской прозы из Швейцарии Германа Гессе (1877–1962). История страны Касталии и жизнеописание «магистра Игры» Кнехта написаны (как бы) историком будущего. Символика романа требует большой эрудиции для понимания глубины содержания, тем не менее этот яркий образчик «придуманного» фантастического мира оказал влияние на многих авторов именно «научной фантастики». Нобелевскую премию в 1946 году писатель получил, конечно, не за это (хотя во многом благодаря «Игре») – «за вдохновенное творчество, в котором всё с большей очевидностью проявляются классические идеалы гуманизма».
Отличаясь всю сознательную жизнь «мечтательной мистикой», написал этот автор множество сказок, но вот на вопрос «можно ли назвать Гессе фантастом?» мейнстримовский критик чётко ответил полвека назад – нет! В энциклопедиях же фантастики статья о Гессе – обязательна. Такие дела.
В 1950 году премии по литературе был удостоен один из крупнейших учёных своего времени, английский философ, математик, общественный деятель Бертран Рассел (1872–1970), статья о котором в «Энциклопедиях фантастики» также не редкость. Ведь он в пятидесятые годы опубликовал три сборника фантастики, причём иногда – «естественно‑научной» (изложение его рассказа «Инфракрасный глаз» приведено в начале очерка). А ведь Рассел ещё и автор книги «Икар, или Будущее науки» (1924), довольно пессимистические выводы которой через девяносто лет уже не кажутся таковыми…
Два десятилетия поклонников НФ среди лауреатов не обнаруживается, но адептов «нереалистической» литературы – вполне достаточно. Хотя вот рассказ «Лифт в преисподнюю» из цикла «Злые сказки» классика шведской литературы Пера Лагерквиста (1891–1974) в Советском Союзе включили в антологию НФ «Конец детства»! А уж сколько всего притч и повестей‑мифов написал лауреат 1951 года Лагерквист – трудно сосчитать…
Притчу «Чума» (1947) знаменитого экзистенциалиста Альбера Камю (1913–1960) некоторые критики также относят к фантастике. С лучшими образцами НФ тех лет роман лауреата 1957 года связывает «сверхзадача» – показать через призму фантастики «болевые точки» общества в его противоречиях и катаклизмах.
Глава французского экзистенциализма Жан Поль Сартр (1905–1980) также не пренебрегал в своём драматургическом творчестве фантастическими мотивами, но больший интерес представляет другое – идея лауреата 1964 года (хотя Сартр от премии отказался), высказанная им в начале сороковых: «Фантастике нельзя выгородить какую‑то область – или её нет, или она распространяется на весь мир»!
В 1962‑м премию вручили американцу Джону Стейнбеку (1902–1968), автору знаменитого (очень реалистичного) романа «Гроздья гнева». Но не брезговал писатель и мистикой с сатирической фантастикой, его рассказ «Святая дева Кэти» по праву включён в начале девяностых в один из популярных тогда сборников фантастики серии «Фата‑Моргана».
Среди лауреатов шестидесятых годов соблазна фантастики не избежали также израильтянин Шмуэль Йосеф Агнон (1888–1970) – с его «рассказами про чудесное»; один из отцов нового латиноамериканского романа гватемалец Мигель Анхель Астуриас (1899–1974) – с его «мифологической» прозой; один из основоположников «театра абсурда» Сэмюэль Беккет (1906–1989) – с его алогичными, сюрреалистическими пьесами и рассказами.
В семидесятые к этой «компании» присоединился Исаак Башевис Зингер (1904–1991) из США– автор мистических историй с фольклорной чертовщиной, которого называли «еврейским Готорном». Тут, несомненно, надо сказать о субъективности причисления того или иного писателя к «фантастам» – на примере лауреата 1976 года Сола Беллоу (1915–2005). О его романе «Планета мистера Сэммлера» (1970) пишут в фантастических энциклопедиях, находя перекличку с «Марсианскими хрониками» Брэдбери, а между тем фантастики в книге и нет… Мечтают некоторые покинуть грешную Землю, ну так мечтать не вредно…

«Едва не налетев на астероид Хондо/ (и тем его открыв), мы взяли влево/ и поневоле проскочили Марс,/ и, чтобы нас не притянул Юпитер,/ легли в кривую ЛДЕ‑12…» Пять строк из грандиозной НФ и философской поэмы «Аниара» (1956) ещё одного классика шведской литературы Харри Мартинсона (1904–1978) – лауреата Нобелевской премии 1974 года – естественно, не смогут передать её значения… Но о том, что она не потеряла своего очарования и поныне, свидетельствует недавняя премия Еврокона в Стокгольме за её сценическое воплощение. Даже в трагичном по тону космическом своём произведении, чуть ли не антиутопии, Мартинсон не терял веры в человеческие (сверхчеловеческие) возможности преодоления всевозможных и всяческих кризисов!
Среди лауреатов восьмидесятых годов прошлого века два знаковых для мировой фантастики имени. О творчестве «фантастического реалиста» колумбийца Габриеля Гарсиа Маркеса (р. 1928), получившего премию в 1982 году как раз за «произведения, в которых реальность и фантазия сплелись в причудливый мир воображения», можно бы написать немало. Для данного очерка достаточно того, что его небольшой рассказ «Очень старый человек с большими крыльями» включён в представительную советскую антологию «Современная фантастика» (1988).
О классике британской литературы Уильяме Голдинге (1911–1993) обязательные статьи есть не только в англоязычных энциклопедиях фантастики! Лауреат Нобелевской 1983 года, автор нескольких философско‑фантастических романов‑притч оказал на развитие англоязычной НФ большое влияние, хотя сам «сайнс фикшн» не жаловал…
На фоне таких «гигантов» фольклорно‑сказочное творчество нигерийского писателя Воле Шойинки (р. 1934) – лауреата премии 1986 года – выглядит несколько несерьёзным, «игрушечным». Тем не менее английские переводы волшебно‑фантастических повестей, основанных на фольклоре народности йоруба, выполненные Шойинкой, получили немалую известность во всём мире. И лауреата премии 1993 года – афроамериканку из США Тони Моррисон (р. 1931) к «фантастам» причислить непросто, ведь лишь в паре её романов значение имеют фантастические (мифологические) элементы. Но вот творчество португальца Жозе Сарамаго (1922–2010) для такой дефиниции поводов даёт предостаточно! Почти тридцать лет писатель экспериментировал со временем и пространством, вот и получил в 1998‑м Нобелевскую за то, что «с иносказаниями, исполненными фантазии и иронии, делал ускользающую действительность понятной»…
В творчестве немца Гюнтера Грасса (р. 1927) несомненны кафкианские мотивы, элементы сюрреализма и «театра абсурда». Писал он и о будущем, но опять же в присущей ему гротескно‑абсурдистской форме. Знаменитый «Жестяной барабан» был опубликован ещё в 1959‑м, но лишь через сорок лет автор этого восхитительного гротеска получил наконец Нобелевскую премию по литературе.
И в нашем веке среди нобелиатов не редкость нереалисты. Вот роман любимца «высоколобых» читателей, обладателя двух Букеровских премий, южноафриканца Джона Максвелла Кутзее (р. 1940) «В ожидании варваров» (1980) – не зря же за это произведение, действие в котором происходит в некой Империи, автор получил не очень‑то и лестный титул «провинциальный Кафка» (хотя вернее было бы сравнивать роман с «Тартаром» Буццати). Автор философских притч Кутзее Нобелевскую в 2003‑м получил по праву, ведь в его активе и другие фантасмагории, предлагающие задуматься над жизненными вопросами, а не просто плыть по течению.
Не очень реалистичен в творчестве «турецкий Умберто Эко» Орхан Памук (р. 1952) – лауреат Нобелевской премии 2006 года, но насколько фантастичен – опять же только на усмотрении критиков. Вот лауреат следующего года – Дорис Лессинг (р. 1919) – без всяких сомнений фантаст, это именно её высказывание о НФ приведено в начале очерка. Фантаст‑то фантаст, да не очень оригинальный, даже Нобелевку (пишут) она получила прежде всего за «политкорректность». И «социальная космология», и мистические произведения Лессинг в своё время успех имели, но вот читателю современному все эти совсем неизобретательные произведения уже малоинтересны…
В нескольких романах лауреата 2009 года Жана Мари Гюстава Леклезио (р. 1940) из Франции рассматривается некая галлюциногенная реальность – в духе незабвенного Филипа К. Дика. Жаль, что на русский переведено лишь «Путешествие по ту сторону» (чуть сказочное), а роман антиутопический, благодаря которому автор и попал в отечественную «Энциклопедию фантастики» (1995) – «Гиганты», повествующий о городе будущего Гиперполисе, – так и не переведён.

Есть среди нобелиатов‑фантастов получившие свои заслуженные награды совсем не за литературное творчество. Почти век назад удостоился премии в области физиологии и медицины знаменитый французский психофизиолог и гипнотизёр Шарль Рише (1850–1935), когда‑то придумавший термин «эктоплазма». В конце позапрошлого века он был известен и как «футуролог» – автор большого очерка «Через сто лет», и как фантаст – под псевдонимом Шарль Эфейр. Одна из его повестей – «Микроб профессора Бакермана» в далёком 1893‑м была переведена на русский язык.
Шведский специалист в области физики плазмы Ханнес Альфвен (1908–1995) получил Нобелевскую в 1970‑м «за открытия в магнитной гидродинамике», в том числе – плазменных волн, получивших его имя. До этого он опубликовал – правда, под псевдонимом Улоф Йоханессон – фантастический памфлет «Сага о Большом компьютере» (1966), историю цивилизации, написанную в будущем, в котором и людей‑то нет…
Есть фантасты даже среди лауреатов премии мира – более века назад, в 1905 году её получила за свою пацифистскую деятельность всемирно тогда известная австрийская писательница Берта фон Зутнер (1843–1914), первая в немецкоязычном мире женщина‑«исследователь будущего». Одно из подобных её сочинений – «Мечты человечества: Роман ближайшего будущего» сто лет назад опубликовали на русском языке.

Любая премия субъективна, и Нобелевская – не исключение: обойти при награждении Уэллса, Чапека и Лема!.. Любителям фантастики остаётся утешаться тем, что из ста восьми лауреатов по литературе почти треть соблазна фантастики всё равно – в той или иной степени – не избежала.

4. Информаторий

Петербургская фантастическая ассамблея

С 12 по 14 августа в пансионате «Морской прибой» вблизи Санкт‑Петербурга состоялась первая Петербургская фантастическая ассамблея (она же IV встреча «Фантлаба»). Организаторами ее стали активисты интернет‑портала «Лаборатория фантастики» (http://fantlab.ru/).
В ассамблее приняли участие петербургские писатели Андрей Балабуха, Василий Владимирский, Юлия Зонис, Дмитрий Колодан, Алан Кубатиев, Святослав Логинов, Антон Первушин, Николай Романецкий, Александр Тестов; москвичи Ника Батхен, Шимун Врочек, Карина Шаинян и другие авторы, работающие в фантастической литературе. Помимо писателей, участниками ассамблеи стали активисты фэндома Андрей Ермолаев (почетный президент «Зиланткона») и Александр Сидорович (председатель оргкомитета «Интерпресскона»), а также читатели и гости. Всего в различных мероприятиях приняло участие около ста человек.
Программа нового конвента оказалась весьма насыщенной.
Состоялись круглые столы «Отечественная фантастика и фэндом в 70‑80‑90‑х» (с участием Андрея Ермолаева, Алана Кубатиева, Святослава Логинова и Николая Романецкого) и «Цветная волна» (с участием Василия Владимирского, Шимуна Врочека, Юлии Зонис, Дмитрия Колодана и Карины Шаинян).
Был организован мастер‑класс Андрея Балабухи по рассказам 3‑ей «Фантлабораторной работы». На открытии огласили имена победителей.
Ника Батхен провела практикум по рецензированию.
Святослав Логинов прочел собственные неопубликованные рассказы.
Широко известный автор «Волкодава» Мария Семенова встретилась с поклонниками своего творчества.
Состоялись дискуссии: «О жанре: фэнтези», которую провели А. Зильберштейн, Д. Злотницкий, О. Шестакова, и «О современной литературной критике» (А. Зильберштейн, В. Женевский и В. Владимирский).
Были прочитаны доклады: «Альтернативная история в фантастике» (А. Тестов), «НФ‑возрождение: первые шаги, первые успехи» (А. Первушин), «Книгоиздание и книготорговля в современной России. Издать книгу каждый может, но попробуйте ее продать» (В. Владимирский), «Кто там, за дверью издательства?.. Мифология и реальность предпечатной подготовки» (Н. Цюрупа и Н. Витько), «Старая и букинистическая книга: что, почём и зачем?» (Е. Бойцова), «Мифы журнала “Полдень, XXI век”» (Н. Романецкий), «История ролевых игр в России. Ролевые конвенты Санкт‑Петербурга» (А. Семёнов, А. Броусек и А. Вьюгинов), а также доклад о перспективах развития «Фантлаба».
Был организован кинопоказ и встреча со съёмочной группой фильма «Небо видело всё», а также проведены доклады‑показы «Сюрреалистическая анимация: от Старевича до Шванкмайера»(А. Грибанов и В. Женевский) и «Мультфильм Heavy Metal и культура вокруг него» (А. Тишинин).
Состоялись презентации интернет‑журнала «Darker» (А. Подольский, В. Женевский) и открываемого «Интерпрессконом» литературного семинара «Новая Малеевка» (А. Сидорович, А. Олексенко, В. Владимирский).
Работала выставка наград, полученных «Фантлабом» в последние годы.
Не обошлось и без развлекательных мероприятий.
Состоялись концерты музыкальных коллективов «Tam lin» и «Sutra Music Project», а также акустический концерт фолк‑сити‑банды «Где‑то рядом». Для любителей пива устроили пивную вечеринку. Всех присутствующих накормили шашлыками «по‑фантлабовски». А в последний день желающие побывали на экскурсии‑прогулке по центру Санкт‑Петербурга.
Николай Романов

«Малеевка‑Интерпресскон»: новая волна

(Семинар молодых писателей‑фантастов)

Одна из характерных черт современной отечественной фантастики – дефицит культурной преемственности. Обстоятельства сложились так, что механизм передачи опыта в фантастике работает с перебоями. Большинство авторов, пришедших в жанр, вынуждено вновь торить давно исхоженные другими тропы, вместо того чтобы использовать багаж, накопленный предыдущими поколениями, для создания ярких, запоминающихся книг. Семинары, которые ведут мэтры фантастики, например, в Санкт‑Петербурге, Москве, Новосибирске, как правило, достаточно замкнуты и не решают проблемы в целом. Краткие же мастер‑классы на конвентах, при всех их достоинствах, не позволяют в достаточной степени подробно и вдумчиво разобрать представленные произведения, а тем более получить какие‑то серьезные общелитературные навыки.
Учитывая все эти факторы, конвент «Интерпресскон» возрождает традиции «Малеевки» – легендарного семинара, через который прошли все звезды «четвертой волны». Первый такой семинар прошел в Малеевке под Москвой, позже переехал в Дубулты, но название «Малеевка» навсегда закрепилось за ним. Теперь «Новая Малеевка» в Санкт‑Петербурге: в январе состоится первый рабочий семинар, вести который будут бывшие «малеевцы», а ныне живые классики российской фантастики.
Для участия в семинаре необходимо предоставить сюжетно законченное произведение средней или крупной формы (повесть, роман, фрагмент романа) объемом от 5 до 15 авторских листов, либо 3 рассказа объемом от 0,5 до 1,5 авторских листов. К повестям, романам и фрагментам в обязательном порядке должен прилагаться синопсис объемом от 1 до 2 тыс. знаков с пробелами: если вы намерены издаваться, искусство написания синопсисов придется освоить так или иначе.

Рукописи принимаются на адрес: maleevka@interpresscon.ru.

Авторы, прошедшие предварительный отбор, будут уведомлены об этом сразу после одобрения ведущим. Точные даты и размер организационного взноса будут: объявлены чуть позже, пока же оргкомитет готов сообщить, что семинар будет проходить на протяжении 5 дней, а оргвзнос составит не более 10 ООО рублей с каждого участника. Следите за новостями на сайте interpresscon.ru
Подчеркиваем: семинар рассчитан на писателей (как начинающих, так и уже публикующихся), пришедших в жанр всерьез и надолго. Основная его цель – помочь вам повысить качество произведений и в общелитературном смысле, и в смысле привлекательности для читателя и издателя, рассмотреть и научиться исправлять типичные ошибки (разумеется, и на примере присланных текстов), глубже изучить фундаментальные нормы и современные требования, предъявляемые к фантастической литературе, освоить и перенять опыт мэтров. В лучших традициях старой «Малеевки» тексты участников будут рассматриваться прежде всего с точки зрения литературных качеств – сюжета, композиции, языка, стиля, а также идеи, лежащей в основе произведения, оригинальности, неожиданности, новизны фабулы.
Помимо работы с ведущими мэтрами, участников семинара ждет курс по основам редактуры и стилистики, разбор синопсисов, а также встречи с представителями ведущих издательств России, публикующих фантастику. Конечно, пять дней не смогут заменить пять лет литинститута, но тем не менее ощутимо поднимут вашу квалификацию.
Из Малеевского семинара вышли лучшие представители «четвертой волны» нашей фантастики: от Святослава Логинова до Виктора Пелевина. Мы уверены, что возрожденный семинар даст мощный импульс развитию современной российской фантастики, а сам факт участия автора в этом семинаре будет лучшей рекомендацией для издателя.

Наши авторы

Наталья Анискова (род. в 1981 г. в Новосибирской обл.). Окончила Новосибирский университет экономики и управления. Писать начала в 2008 году, с 2010‑го переключилась на фантастику. В нашем альманахе печатался рассказ (в соавторстве с М. Гелприном) «Однажды в Одессе» (№ 4 за 2011 год).

Федор Береснев (род. в 1972 г. в городе Жлобин Гомельской обл.). Окончил мехмат МГУ. Работал на разных должностях в книготорговой отрасли. Писать начал в 2010 г. За год написал более десяти рассказов, в основном на различные сетевые конкурсы. Опубликован рассказ «Диалектика упадка» в журнале «Меридиан». Готовится к публикации рассказ «Прощание Чебурдашки», занявший третье место на конкурсе КЛФ «Золотая чаша – 2010».

Ольга Бузиновская родилась на станции Решеты Красноярского края. Окончила филфак Томского госуниверситета. Работала завбиблиотекой и корреспондентом городской газеты. В настоящее время – преподаватель кафедры истории и теории литературы Алтайского госуниверситета.

Сергей Бузиновский родился в Барнауле, окончил филологический факультет Алтайского госуниверситета. Работал корреспондентом многотиражки и краевой молодежной газеты, занимался дизайном печатных изданий. В настоящее время работает в одном из барнаульских журналов‑телегидов.
В 90‑е годы супруги Бузиновские печатались в альманахе «Знак вопроса». В 1994 г. опубликовали свою первую книгу «Ро». В 2004 г. в Барнауле вышла вторая книга – «Тайна Воланда». Книга переиздавалась в Санкт‑Петербурге и в Риге (на латышском языке).

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде) окончил Ленинградский политехнический институт. Сменил множество работ и профессий. Писать начал в 2006‑м, увлёкся писательством отчаянно и бесповоротно. Написал около сотни повестей и рассказов, закончил первый роман. Победитель и призёр множества сетевых литературных конкурсов. Известен в сети как Джи Майк, он же Балшой Грофаман, он же Монстр короткой формы. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1994‑го живёт в США.

Владимир Марышев (род. в 1961 г. в Йошкар‑Оле). Окончил Марийский политехнический институт. Работал инженером‑конструктором, а с 1991 года – журналистом. Первый рассказ написал в двадцать лет. Автор трех фантастических романов и сборника рассказов. Несколько десятков рассказов опубликовано в журналах и коллективных сборниках. Живет в Йошкар‑Оле.

Валерий Окулов (род. в 1950 г. в Иванове). Закончил ИЭИ, более тридцати лет работает инженером‑электриком в различных фирмах. С детства занимался НФ‑библиографией. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Геннадий Прашкевич (род. в 1941 г.). Прозаик, поэт, переводчик. Член Союза писателей с 1982 года; Союза журналистов с 1974 года; Нью‑йоркского клуба русских писателей с 1997 года; русского Пен‑клуба с 2002 года. Лауреат нескольких литературных премий. Автор детективных, исторических, научно‑фантастических, приключенческих повестей и романов и научно‑популярных книг. Издавался в США, Англии, Германии и других странах. В альманахе «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в новосибирском Академгородке.

Константин Ситников (род. в 1971 г. в г. Узловая Тульской обл.). Пишет стихи, прозу, статьи, занимается поэтическими переводами. Публикуется в российских и украинских журналах. Автор‑составитель «Словаря марийской мифологии» (2006), редактор сайтов «Мифы финно‑угров» (www.kukarka.ru) и «Провинциальная фантастика» (www.virginia.ru/pf). В нашем альманахе печатался неоднократно. Живёт в г. Йошкар‑Ола.

Сергей Соловьев (род. в 1956 г. в Ленинграде). По профессии – математик, в данное время профессор в университете г. Тулуза (Франция). В 1985–1991 гг. член семинара Бориса Стругацкого. В литературе дебютировал в 1990 г. (рассказ «У гробового входа»). В 1993 г. вышел в свет роман «День ангела». Публиковался ряд рассказов (в ж. «Литературная учеба», «Lettres Russes» и др.), повесть «Меньшее из зол» (альманах «Подвиг», 2008) поэма «Фантом» (1991), перевод поэмы «The Waste Land» Т.С. Элиота («Urbi», XXIV, 2000), научно‑популярные статьи (в ж. «Химия и жизнь», «Новое литературное обозрение»). В нашем альманахе печатался неоднократно.

Дмитрий Тихонов (род в 1985 г. в Павлово Нижегородской обл.). Закончил Нижегородский лингвистический университет. Один из основателей литературного арт‑объединения «Черный Дом», которое функционирует при Библиотеке Мошкова: zhurnal.lib.ru/a/artobxedinenie_d_h/. Живет в Н. Новгороде. Работает в сфере образования. В нашем альманахе печатался рассказ «Сквозь занавес» (№ 7 за 2010 год).

Владимир Цаплин (род. в 1941 г. в Москве). Окончил физический факультет МГУ. Работал в НИИ ядерной физики МГУ. С 1991 года живет в США. Был главным редактором и издателем газеты «Взгляд» в Нью‑Йорке. Автор трех книг и множества статей в журналах. В альманахе «Полдень, XXI век» эссе В. Цаплина печатались неоднократно.